Извини за эту ложь
19.02.2019 00:00
ИзвиниХудшее в мире место для фотосессии – это корма сейнера. Скользкая от плохо отмытой чешуи палуба качается под ногами, водоросли, застрявшие в неводах, остро пахнут аптекой, водяная пыль, висящая в воздухе, конденсируется на полях клеёнчатой шляпы и стекает мелкими струйками за шиворот. А нужно стоять и улыбаться, повторяя про себя: «Господи, как же меня угораздило-то?»

Георгий выронил лосося, чертыхнулся, вытащил его из-под бухты каната и снова появился на корме, размахивая рыбиной и растягивая губы в натужной улыбке. Как же! Мэр города Кетчикана – мировой столицы лосося – лично попросил команды сейнеров позировать для туристов. Сегодня была очередь Георгия исполнять роль дрессированного рыболова перед группкой японцев.

– О’кей, Джордж, – похлопал его по плечу вывалившийся из рубки кэп Тони.

Японцы оживлённо загалдели и переключились на куда более колоритного кэпа. А Георгий с огромным облегчением покинул судёнышко, которое целых три месяца служило и пристанищем, и его первым местом работы на Аляске. Здесь же он прошёл ускоренные языковые курсы, пополнив свой школьный английский рыболовно-морской терминологией и сочными ругательствами.

Пастор Сол ждал его на берегу. В махоньком Кетчикане всегда знали, какое судно когда зашло в порт. Он радостно потряс руку Георгия и повёл осматривать жильё, где сошедшему на сушу рыболову предстояло поселиться. Окрашенный в ярчайший оранжевый цвет деревянный домик у подножия холма вполне устроил моряка. Две небольшие, зато полностью обставленные комнатки, кухня с настоящим очагом и миниатюрная лужайка с елью.

Новосёл быстро подписал необходимые документы, забрал из каморки при храме свои вещи, мотнулся по магазинам, чтобы приобрести необходимую утварь и продукты. И только в восьмом часу вечера уселся в глубоком кресле и достал из кармана письма, переданные ему пастором.

Родители писали, что скучают, жаловались на трёхмесячную задержку зарплаты и выражали надежду, что он найдёт себе более подходящее занятие, нежели рыболовство. Ведь он же врач, кандидат медицинских наук!

Георгий горько хмыкнул. Когда он полистал 900-страничный талмуд, который предстояло выучить наизусть, дабы подтвердить диплом врача в США, у него опустились руки.

На закуску оставил пухлый конверт от Андрея Мартьянова. Они никогда не были особо близкими друзьями, общались преимущественно летом во время турпоходов. Но первая же его весточка, напечатанная на старенькой пишущей машинке с неровным шрифтом, была настолько интересной, что Георгий прочитал её раз пять подряд и даже посоветовал Андрюхе бросить службу в Водоканале да податься в литераторы.

В письме приятель сообщал, что в их родном городе впервые за много лет не работали летом фонтаны, рассказывал, чем занимаются горожане во время ежедневных отключений электричества, о киосках, растущих, как поганки, и о том, что чувствуют люди, лёгшие спать в одной стране и проснувшиеся в другой. А в конце задавал вопрос, который чуть ли не с первого дня эмиграции преследовал бывшего кандидата наук и сегодняшнего рыболова: «Как тебя угораздило? Я ведь был в длительной командировке в Запорожье. Вернулся – говорят, Гешка Гоцоев свалил».

Отец Георгия Гоцоева работал травматологом в больнице «Cкорой помощи», мама – в медицинской библиотеке. Когда единственный отпрыск с отличием окончил школу, никаких дебатов по поводу выбора профессии не возникало. Папа, имевший осетинские корни, любые попытки бунта подавлял в зародыше. О поступлении на скульптурный факультет, о чём мечтал все четыре года занятий в художественной школе, Георгий не рискнул даже заикнуться.

После аспирантуры женился, родилась дочь, защитил диссертацию, встал в очередь на кооператив. Но в конце восьмидесятых налаженная, распланированная на полстолетия наперёд жизнь начала разваливаться. Прекратил существование жилищный кооператив, а вместе с ним растаяла и надежда на отдельную квартиру. Тёща бубнила о «несчастных докторишках, которые не в состоянии обеспечить семью». Жена сначала обрывала мать, потом угрюмо молчала. А в один прекрасный день заявила: «Я больше не могу».

Георгию пришлось возвращаться к родителям. Папа считал развод позором и твердил: «Ты мужчина. Мужчина должен быть сильным». Мама плакала и говорила: «Ничего в этом мире не бывает случайного». А мудрая бабушка Стеша шепнула: «На всё воля Божья», – и посоветовала сходить к духовнику.

Была у них с бабулей страшная тайна. Много лет назад она привела внука-первоклассника в баптистский молельный дом, строго-настрого наказав никому не рассказывать о подпольных богослужениях. Истовым прихожанином он, правда, не стал, но с пастором Николаем, став постарше, подружился.

Выслушав Георгия, потерянного из-за разлуки с семьёй, мечущегося между «Ты должен быть сильным», «Ничего не бывает случайного» и «На всё воля Божья», – пастор надолго задумался. А потом пояснил, тщательно подбирая слова:
– Человек часто оказывается на духовном перекрёстке, когда нужно сделать выбор. Ты же попал в тупик, который никакого выбора не предполагает. Нужно терпеть и молиться, чтобы Господь даровал тебе выход. Если же совсем невтерпёж и захочешь сменить обстановку, то есть возможность эмигрировать по линии баптистской церкви.

«Я три дня и три ночи не ел, не спал. На четвёртый пришёл и попросил сделать мне вызов, – писал Георгий, отвечая Андрею. – Ты действительно не мог ничего знать, потому что всё произошло стремительно. Кажется, только вчера забрал трудовую из клиники и взял согласие на выезд у своей бывшей, а сегодня уже стою перед милой афроамериканкой – офицером миграционной службы. Просмотрев мои бумаги, она заявила, что три баптистские общины готовы принять своих братьев из тогда ещё СССР. Вспомнив любимого Джека Лондона, выбрал Аляску. Офицер даже встала из уважения. В Америке все аляскинцы считаются то ли героями, то ли сумасшедшими. Через три часа я уже сидел в самолёте на Анкоридж. Встретили очень приветливо, устроили в мою честь коллективную молитву. И все предлагали мне пожить в их доме хотя бы недельку. Когда немного освоился, завербовался на рыболовецкий траулер – бить лосося на реке Юкон».

Георгий не стал рассказывать о том остром чувстве стыда, которое охватило его, когда увидел, как пастор тайком опорожняет тарелочку для пожертвований, чтобы вручить ему карманные деньги. После чего и попросил устроить его на любую работу.

В ответном письме Мартьянов ужасался рыболовецкой каторге приятеля, сочувствовал его одиночеству и советовал, смирив гордыню, подумать о возвращении. «Хорошенечко взвесь, что ты потерял, бросив Родину, и что приобрёл. Неужели ты собираешься до конца дней быть сезонным рабочим на сейнере? – спрашивал он. – Конечно, у нас трудно, очень трудно. Но дома и стены помогают».

«Ты спрашиваешь, что я потерял, что приобрёл, – выводил на тонкой жёлтой бумаге в линеечку Георгий. – Конечно, утратил я очень многое. Семью, хотя это случилось ещё до отъезда, профессию, статус кандидата наук. Здесь человек, защитивший диссертацию, именуется доктором. Я потерял позывные «Пионерской зорьки» по радио, чёрный хлеб, «Иронию судьбы» перед Новым годом, ежедневное хождение на работу, я ведь по натуре совсем не сезонник, душевные разговоры на кухне, малину с куста на даче приятелей и ещё миллион вещей, из которых состоит наша жизнь. Потерял даже своё гордое имя – Георгий Гоцоев. В Америке я какой-то придурочный Джордж Гоцци. Хочу ли я вернуться? Очень хочу. Но не могу. Каждый месяц я отправляю родителям и своей бывшей посылки. Они продают присланное барахло, и это практически единственный источник их существования.

Представляешь, Андрюха, я – гордый на одну восьмую кавказский мужчина. Но так насобачился разбираться в женском белье, что уже запросто отличаю фасон лифчиков «Анжелика». Кстати, если тебе что-нибудь нужно из тряпок, пиши, положу в посылку родителям. Извини, подарить не могу, им опять задерживают зарплату, но вещи тебе отдадут по номиналу».

Мартьянов поблагодарил за заботу, заказал комбинезончик для дочери и просил рассказать о том, как проходит его обычный день.

«Это будет не очень весёлый рассказ, – предупреждал Георгий. – Я встаю по привычке очень рано, завтракаю и сажусь за английский. Сносно болтать уже научился, а чтение и письмо нужно подтянуть. После обеда выхожу на прогулку по окрестным холмам. Иногда участвую в общегородских субботниках, которые приходится устраивать после каждой бури. Как-то раз меня там сфотографировали, и снимок появился в местной газетке. Представляешь, с бревном на плече! Надо ли уточнять, кем я себя почувствовал? Вечерами разжигаю камин и слушаю джазовую программу по радио.

А что касается перспективы навечно остаться сезонным рабочим, то есть у меня одна мыслишка, но рассказывать о ней пока не буду, чтобы не сглазить».

Письмо это осталось без ответа, как и два последующих. «Вот и Андрюха перестал писать», – с грустью думал Георгий, натыкаясь иногда на помятые конверты. Впрочем, особенно грустить было некогда. «Мыслишка», на которую он туманно намекал, оказалась весьма плодотворной.

Совершая как-то раз свою одинокую прогулку по окрестностям Кетчикана, он увидел камень-змеевик причудливой формы. Попинал, повертел в руках, да и бросил. А среди ночи его будто подкинуло. Он понял, на что похож тёмно-зелёный в мелкую крапинку булыжник. На индейца, стреляющего из лука!

Едва начало светать, побежал на холмы. Камень так и лежал на тропинке, будто ждал. Ну, конечно, это индеец! Нужно только вот тут срезать, здесь убрать, выделить руку и подчеркнуть напряжение полусогнутых ног. Чёрт!

Резцы, стеки и скарпели, купленные, когда он ещё учился в художественной школе, остались в Союзе. Пришлось работать перочинным ножом и отвёрткой, полировать мягкий камень полоской замши, вырванной из старых кроссовок.

Статуэтка получилась настолько удачной, что, полюбовавшись ею несколько дней, Георгий решил сделать подарок пастору. Но по дороге в храм затормозил возле самой большой в городе сувенирной лавки и, немного поколебавшись, вошёл.

Ассортимент, как водится, не отличался разнообразием. Чересчур пёстрые открытки с видами Кетчикана, магниты на холодильник, колокольчики, тарелочки – всё носило неистребимый отпечаток Made in China. Местные же кустари поставляли украшения из бисера, индейские головные уборы из перьев и сумки с бахромой.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – подошла к нему хозяйка магазинчика, пожилая приветливая Дорис.

– Д-да, – выдавил из себя Георгий. – Я хотел бы показать вам вот это, – и развернул шарф, в котором лежала каменная фигурка.

– Что это? Какая прелесть! Это вы сами сделали? Стив, иди скорей сюда! Погляди, какую красоту принёс мистер Гоцци!

Стив, получивший художественное образование в самой Филадельфии, долго разглядывал статуэтку, то вблизи, то издали, а потом завёл настолько специальный разговор, что Георгий очень быстро потерял нить и только растерянно кивал.

Индейца у него забрали, освободили под статуэтку хорошо освещённую витрину, вручили 150 долларов и велели приносить ещё.

Неожиданно свалившийся гонорар он потратил на какие-никакие инструменты, оборудовал в углу гостиной мастерскую, и работа закипела. Рысь в прыжке, спящий медвежонок, трогательные зайчата, сова с мышью в когтях, красиво изогнувшийся лосось, оскалившаяся росомаха, шаман с бубном, деловитый бобр, ездовая лайка с задорно закрученным хвостом… Работы оценивались всё дороже и уходили влёт. За два месяца он заработал больше, чем за всю юконскую путину, при этом не мёрз, не стоял по колено в воде, не протыкал руки острыми плавниками.

Георгий открыл счёт в банке и сам себе пообещал, что с промышленной добычей рыбы покончено. А в один прекрасный день прибежал взмыленный Стив и сообщил, что на пришедшем в Кетчикан круизном лайнере путешествует директор крупного банка. Он приобрёл в их магазинчике две работы мистера Гоцци и изъявил желание познакомиться с автором. Беседа закончилась заключением договора на изготовление двухметровой скульптуры индейца, которая должна будет украсить холл банка.

В день, когда тщательно упакованная работа была отправлена заказчику, он наконец-то получил письмо от Мартьянова. Знакомый неровный шрифт старенькой пишущей машинки и… невероятное признание.

«Андрей так и не вернулся из командировки в Запорожье. Он нашёл там свою первую любовь и остался с ней. И, кажется, до сих пор не знает, что ты уехал. Всё это время писала тебе я – его бывшая жена Нина. Извини меня за эту ложь. Возможно, ты решишь прекратить общение, ведь мы с тобой почти незнакомы, но я хочу, чтобы ты знал, как много значит для меня наша переписка. Потому и не решалась признаться так долго».

Ошарашенный Георгий перечитал все предыдущие письма и поразился своей слепоте. Очевидно же, что Андрюха – любитель «ерша», блатных песен и сальных анекдотов – никак не мог быть автором этих умных, тонких посланий. А вот Нина – она, кажется, учительница русского языка и литературы…

Но зачем она писала? Из жалости к его неустроенности и одиночеству? Так он в этом не нуждается. Во-первых, он уже не нищий эмигрант и рыболов-сезонник, а набирающий известность скульптор. Во-вторых, бывшая жена, узнав об успехах Гоцоева, намекала, что могла бы бросить своего таксиста и, как она выспренно выражалась, «вернуть ребёнку отца». В-третьих, ему всего тридцать шесть. Многие американцы в этом возрасте только начинают задумываться о браке, и кто знает, какие знакомства и встречи у него впереди. Пожалуй, можно рассчитывать на кое-что рангом выше, чем малознакомая морочившая ему голову Нина, которая всего лишь интересно пишет.

Георгий размышлял целую неделю. В результате нацарапал сухой лаконичный текст, в котором сообщал, что неприятно удивлён её мистификацией и что не приемлет ложь ни в каком виде, даже если она вызвана благими намерениями.

Через два года Кетчикан провожал своего скульптора. Прослезилась из-за его отъезда Дорис, хорошо заработавшая на оригинальных статуэтках, радовался пастор Сол, получивший приличную сумму на ремонт храма, сиял Стив, ставший агентом мистера Гоцци и уже успевший организовать ему две персональные выставки.

«Вот я и устроился на новом месте, – писал Георгий. – Я очень благодарен Аляске, где смог найти себя, но восьмушка южной крови всё-таки требует тепла и солнца. Теперь я житель солнечного штата Флорида. Представляешь, до Нового года, он же начало третьего тысячелетия, – всего две недели, а здесь 24 градуса тепла. Снял – с правом последующего выкупа – двухэтажный дом в десяти минутах ходьбы от океана. В доме пять комнат и два гаража. Думал в одном оборудовать мастерскую, а потом решил устроиться прямо на террасе. Свежий воздух, солнце, спелые мандарины над столом висят. К домику прилагается довольно большой и совершенно пустой двор. Можно и качели поставить, и клумбу разбить. Ты ведь писала, что любишь возиться с цветами, а, Нин?»

Георгий запечатал конверт и в сотый раз порадовался тому, что то сухое и презрительное письмо Нине он так и не отправил.

Виталина ЗИНЬКОВСКАЯ,
г. Харьков, Украина
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №7, февраль 2019 года