Будете мне возражать - разорю
17.05.2011 08:59
Тоня Храпова, внучка Федосьи Храповой

Под утро Тоне приснились блохи. Да большие, жирные, да много – ступить некуда, смело шныряют под ногами. Сухо шуршат-царапают щетиной, цокают лапками, не мигая смотрят на Тоню выпученными кожистыми глазами. Мерзость какая.



За окном сладко спал город, лишь одно-два далёких золотистых, оранжевых, зелёных пятнышка разбавляли кромешную тьму. Кряхтя и шёпотом матерясь, Тоня влезла в халат, поплелась в кухню – теперь до утра не уснуть, нечего и вылёживать.
В холодильнике лежало слегка размороженное мясо. Резала его на кубики, чистила лук, крутила через мясорубку, лепила пельмени и котлеты. В последнее время ночные просыпания случались всё чаще: морозилка на месяцы вперёд была забита пельменями и котлетами.

Блохи – к деньгам, Тоня даже знала к каким. Недавно услышала новость так новость: налог на недвижимость подскочит раз этак в десять с рыночной стоимости. Деньги в казну потекут рекой. Стало быть, и оклады (у Тони в том числе) хорошо припухнут. Быть у воды да не замочиться?
Самое первое, что она купит: шубу из цельной норки, покрой трапецией, воротник шалью – как у начальницы ЖаннВасильны. Потом непременно – большие, красные, как ягоды, серёжки в уши. Потом – такие же, как у начальницы, чешуйчатые змеиные сапоги. И будет душиться из пузырька настоящими французскими духами (спросить у ЖаннВасильны, где продают). Та как вестибюль надушенной шубкой опахнёт – мужики весь день носами крутят, и глаза бараньи.
Конечно, у Тони и сейчас неплохой оклад. «Скока-скока…» Развелось в последнее время шушеры, запускающей глаз в чужой карман.
– Это не чужой карман! Это мой карман, налогоплательщика! На мои деньги жируете! За мой счёт себе дворец отгрохали! – остроносенькая дамочка в вестибюле стучала кулачком в тощую грудь, топала тоненькими ножками, воробьём наскакивала на Тоню.
Потом-то эта бизнес-леди локоть кусала, когда у неё за долги по кредитам описывали имущество. Тоня, увязавшаяся с судебным приставом, украдкой зыркнула в прихожей и спальне: не висит ли шуба, как у ЖаннВасильны? Не висит, жаль… У дамочки тогда арестовали новенькую бытовую технику. А не распускай жало-язычок, не мути воду, не оскорбляй людей в погонах, не выкрикивай крамольных слов. Экстремистка!

– Вот ты мне скажи, Тонька. Приходите вы в охрану, деревенские девчата: тощие, глаз не смеете поднять, двух слов не свяжете. И какая такая метаморфоза с вами происходит, что через пару лет вы будто в одном мартене отлитые? С чего, спрашиваю, распирает вас? Коренастые, мясистые, тьфу! Важные, еле слово через толстую губу оброните. Мини-юбки зачем-то напяливаете… Добро бы ножки как картинки были, а то колени буграми – поросят об них бить… Волосы пергидролем травленные, голоса сиплые, прокуренные. Краситесь, как проститутки последнего разбора. Вот у тебя ресницы в комьях – зачем это?..
Бывший начальник ДОСААФ ГригорьИгнатьич произносил эту сложную тираду заплетающимся языком, время от времени отдыхая и укладывая голову в окошко Тониного «скворечника». Это по его протекции Тоню взяли в хорошее место – земляки, из одной деревни.
– ГригорьИгнатьич, иди проспись!
Выпроводила-таки земляка. Захлопнула стеклянную дверь, вернулась в «скворечник». Включила чайник, развернула домашние котлеты. ЖаннВасильна снова наморщит носик: «Тоня, почему от вас воняет чесноком?»

Хорошо бы в моду вошли: маленькие глазки, нос утюжком, приземистый рост, плотная упитанность… Вот бы непропорциональная, обезьянья длиннота рук передалась коротеньким чурбачкам ног. Наросты мяса с боков сползли бы на ягодицы, а то тело срублено как у мужика. Нет, нету гармонии в жизни…
Тоня отвела глаза от зеркала (нужно потом отодвинуть от кровати), покосилась на сытого ГригорьИгнатьича. Некрасивая… Но ведь любит. Три раза в неделю – как по расписанию. Но ведь не женится. Хотя какого рожна ему ещё надо: молоденькая принимает, поллитру ставит, пельменями кормит. А он даже ночевать не остаётся, гад.
– Тонька, пельмени бегут!
В кухне, накрывая стол, Тоня передавала подслушанный у кабинета ЖаннВасильны разговор, всё о том же. Из-за двери доносился сочный голос начальницы: «неплатёжеспособность», «массовый сброс жилья», «конфискация». Ой, не зря, не зря Тоне снились блохи.
– А самое интересное, Тонька, начнётся в перспективе, – ГригорьИгнатьич опрокидывал стопку, подцеплял мятый солёный помидор, венчал им плюющуюся жиром котлету. – В перспективе цены на квартирки, дачки, гаражики будут бросовыми. Успевай облюбовывай. Главное, не прозевай её, перспективу.
Чокнувшись, выпили по стопке за перспективу.
Тоня, разомлев от выпитого, рисовала возможный ход событий. Ясно, что хозяева не хлебом-солью будут встречать незваных гостей, пришедших с ордером на выселение. Вот тут Тонины навыки (не зря дочка потомственного охотника) сгодятся: в досаафовском тире десять из десяти выбивает. Пусть только пикнут.
А там – разживётся денежками, займётся собой, наведёт красоту. Займётся фитнесом, подкоптится в солярии, сделает кукольные носик, глазки, губки – как у ЖаннВасильны. Устоишь ли, ГригорьИгнатьич, станешь ли из бабьей койки дезертировать?
– ГригорьИгнатьич, – беспокоилась Тоня. – Ну будут у меня квартиры-дачи. А ну-ка большой налог не осилю?
– Не дрейфь. У меня племянница сидит в техинвентаризации, Нинка. Она нам какой хошь процент износа нарисует. Ты, Тонька, меня держись – не прогадаешь.

– Политика нынче у государства – выжимать из народа последнее, – подымал палец ГригорьИгнатьич. – Народ воем воет, а куда деваться.
– Зачем это? – по-женски жалела Тоня. – Зачем со своим народом так-то?
– Зачем… – ГригорьИгнатьич опрокидывал в мохнатый рот стопку. Глубокомысленно задумывался над тарелкой с дымящимися пельменями. – Мне, Тонька, в последнее время на ум всё моя собака приходит. Щенком её принёс: игривая, забавная. В строгости воспитывал. Учил: и трезвым, и по пьяному делу. Ты мой характер знаешь…
– Да уж знаю, ГригорьИгнатьич. Крутенёк характер («Чисто у старого козла»).
– Но. Хороший сторож – голодный сторож. Голодом её морю, неделями сухой корочки не видит. Конура у ней дырявая: мёрзнет, дрожит. И всё, тварь, скулит, таскается за мной, как привязанная. Хвостом в репьях виляет, трясётся и в глаза ласково заглядывает, аж… пнуть хочется. Собачий век короток. Шерсть вылезла, глаза слезящиеся, страдающие. А сапог лизнуть норовит, с-сучка. Надоела: жить не живёт и подыхать не подыхает. Кэ-эк я её сапогом… Только в брюхе у ей ёкнуло.
– Насмерть?!
– А ты что хотела: кованым каблуком? А не терпи. Не лижи сапог, тварь. Умей огрызаться.

Тоня, откидывая в дуршлаг пельмени, мечтала. Хорошо бы раскулачить… то есть вселиться в конфискованную квартирку остроносенькой дамочки с её погорелым бизнесом. Она тогда, при описи, квартиру осмотрела тайно, всю. Ухоженная, трёхкомнатная, с лоджией. Опять же натяжные потолки, двери филёнчатые: натуральное дерево, кругом встроенная мебель. Разве справедливо: торгашка живёт в хоромах, а Тоня в бараке?
Работа у Тони нервная: с утра отдел судебных приставов оккупируют жёны алиментщиков. Тычут в нос Тоне (она-то при чём, охранница?) орущих ребятёнков: кормить нечем, не чешетесь, верните то, что суд присудил… У взыскателя дома рёв, визг: те же орущие ребятёнки, из имущества холодильник «Полюс» шестидесятого года выпуска и советский чёрно-белый телик. Хоть самого с ребятёнками описывай.

ГригорьИгнатьича с наливки развезло. А как развезло, опять начал свой характер козлиный показывать, задираться:
– Падкие вы на чужое добро. Не зря фамилия у вас Храповы. Храповы и есть: что ты, что отец твой браконьер… Что бабуся твоя. Навалитесь храпом – не вывернешься.
Раньше, бабуся рассказывала, при сватовстве жениховский нрав как определяли? Родители невесты хорошо угощали жениха – проще говоря, напаивали парня до чёртиков. И дальше смотрели, как себя поведёт. Ляжет пьяненький женишок спать – смело иди, дочь, замуж. А начнёт бродить, копаться, приставать – беги от такого, чтоб пятки сверкали.
Ох, бежать бы Тоне сломя голову от ГригорьИгнатьича – да других мужиков что-то не видно. Да и этот в женихи не больно набивается.

ГригорьИгнатьич ушёл, снова ночевать не остался. Тоня, убирая за ним, с обидой и злостью думала: паразит, до бабуси своим поганым языком добрался. Да если хотите знать, бабуся Феня оставила такой след в истории – ой-ой. Первую коммуну в уезде организовала, кулацких обрезов не побоялась. План по продразвёрстке и изыманию излишков перевыполняла.
В краеведческом музее ей посвящались выставки. Именем Федосьи Храповой назвали городскую улицу, пускай и окраинную. Находились, правда, деятели-разоблачители: хотели улице возвратить дореволюционное название Вознесенская. К счастью, денег на переименование не нашлось.
Бабусю Феню приглашали в школу выступать перед пионерами. Девяностолетняя персональная пенсионерка, почётная гражданка района, баба Феня вкатывала в класс, лихо дребезжа разбитой инвалидной коляской, как тачанкой. А сама уже была бесплотная, высохшая до прозрачности, как стрекозиное крылышко. Косицы по-девчоночьи торчали врозь. Не верилось, что это она тыкала холодным наганом из воронёной стали под нос кулакам.
Вначале, рассказывала бабуся, ну вот чуть постарше вас, глупая была, политически несознательная. Отец привёз из города калоши: сверкают как солнышки, духовито пахнут новенькой резиной.
А за деревней на взгорке был глинистый пятачок. Раньше всех на нём сходил снег, и после дождиков быстро сох на ветрах. Место для молодёжных игрищ: утрамбовано под гармошку лаптями, босыми пятками, сапогами с подковками.
Феня туда пришла, стояла в стороне, берегла калоши. Не могла отвести глаз от лаковой резины, как дурочка. Но вот появился сынок старосты Авдеева, от чьих пышных усов Фенька была без ума. Сорвалась с места, призывно поскрипывая калошами, павой прошлась мимо табунчика парней. Скосив глаза, с намёком пропела:
– У меня милёнка нет, нету подходящего.
Не найдётся ли у вас какого завалящего?
Подружки ахнули: «Бесстыдница!» А Фенька закинула простоволосую голову, задробила ногами, не жалея калош. Закружилась так, что ситцевая рубашонка вздулась на спине пузырём. С отчаянием, понимая, что терять нечего, в лицо парню бросила вызов:
– Наломала я черёмух, не умею связывать.
Полюбила я милого, не умею сказывать!
Авдеев кашлянул, глядя в самые глаза бесшабашно дробящей, смело, грудью прущей на него девки. Не пропел – глухо скороговоркой сказал:
– Балалаечка моя на печи сушилася,
А кого я полюблю, ещё не родилася.

Потом стало не до гулянок. Они, семеро активистов, ходили по кулацким дворам: на ногах у кого лапти, у кого отопки, у кого просто тряпицы намотаны. Зато в карманах тяжёлые наганы! Под недобрыми взглядами хозяев и соседей вытаскивали из подполов мешки с картошкой-моркошкой, тугие хрусткие вилки капусты, выкатывали кадки с маслом и мёдом. Ишь, куркули, в сытости хотели зиму пересидеть, а рабочие с детишками в городах с голоду подыхай? На радость контрреволюции?!
В одной избе Фенька присмотрела на старухе шубейку, потянула с неё. А старушонка вцепилась, не отпускает. Фенька ну крутить шубейку. Прыткая старушонка не стряхивается, летает в воздухе, как пушинка… Мальчонка лет пяти выполз, тычет куриное сырое яйцо, ревёт:
– На яйцо, на, только бабушку отпусти!
Цепкая старушонка, наконец, отлетела и шваркнулась об угол печи, разом притихла. Румяная злая Фенька встряхнула шубейку и натянула на себя. Придирчиво осмотрелась, шмыгнула простуженным носом: маловата, но ничего. В подпоясанной верёвкой худой кофте не больно мировой революции послужишь.
– Бабушка Федосья, а вам не жалко было маленьких детей? – уважительно и даже подобострастно спросил кто-то из пионеров.
Тоне не понравился вопрос. У неё загорелись уши, и глаза сами собой упёрлись в парту. Бабуся крепко обтёрла горсточкой лиловый, стянутый в куричью попку рот. И строго сказала пионеру:
– Ну вот, скажем, нашёл ты под печью тараканье гнездо и собрался кипятком шпарить. Они врассыпную, тут же и малые таракашки: прозрачные, махонькие, забавные. Вроде жалко, но из маленьких таракашек расплодятся большие тараканы: разносчики грязи и инфекции. Вот ты их без разбора всех давишь, а потом кипяточком – тут тебе зашуршат и опадут.
Пионеры засмеялись.
…Деревенские тайно увязывали остатки скарба, запрягали лошадей. Дожидались ночи, грудничкам заматывали тряпками рты, усаживались семьями в телеги. Крестились: «С Богом!» Скрипели ворота, и с гиканьем – тут либо пан, либо пропал – нахлёстывали лошадёнку. Вздымая пыль, неслись по спящему селу прочь: в леса, в непроходимые болота.
Когда Фенька узнала о беглецах, потемнела лицом. Они с коммунарами на церковной колокольне устроили наблюдательный пост, дежурили по ночам. Фенька – дочка охотника – вскинет берданку – б-бах! – лошадь хрипит и бьётся в оглоблях. Вот и конина в рабочие столовки.

Кто был никем, тот станет всем. Вошла в большую силу, величали Федосьей Николаевной. Сажали в президиум, награждали почётными грамотами, лечили в санаториях союзного значения. Была никудышная девчонка, сопливая Фенька – из приданого вошь на аркане скакала в кармане. Приоделась, прибарахлилась, вселилась по ордеру в пятистенок Авдеевых. Отец и сын как несознательные элементы и сочувствующие белой контрреволюции были сосланы за Урал и там бесследно сгинули.
В доме в застенке увидела фотокарточку. Чубатый, затянутый в гимнастёрку авдеевский сын улыбался сквозь вздёрнутые усы, картинно поставив ногу на скамеечку, на коленке – шашка. Безжалостно выдрала фотокарточку, сожгла в бане: по раздавленным тараканам не плачут.
В красном углу поставила напольные часы с боем. У койки в пышных белых как снег кружевных подзорах (не удержалась, прихватила в доме попадьи) – раскидистый фикус, тоже из поповского дома. На резном шкафу – швейная машинка «Зингер». Так и заржавела – не было времени рукодельничать: всё по комиссиям да по съездам.

Снова среди ночи в сердцах Тоня резала мясо на деревянной кровяной доске, пихала в мясорубку. Да что за наказание: в самую глухую ночь будто по башке стукнут: весь сон вон. Морозилка под завязку забита мороженными камешками пельменей. Если так дело пойдёт, надо бы застолбить второй холодильник – на аукционе арестованное имущество идёт за символическую цену.
Как бы порадовалась бабуся Феня, что внучка выбилась в люди. Любила Тоню, всегда самый сладкий кусочек – ей. Перед смертью попросила положить под гробовую подушечку газетный свёрток. Тоня развернула газетку: а там старинная фотокарточка, пошедшая пятнами серебряной желтизны. С трудом разобрала: чубатый паренёк в гимнастёрке, вздёрнув усы, улыбается, на коленке шашка… Вот так вот. Любила бабуся авдеевского-то сына всю жизнь.
Тоня задумывается. Потом с удвоенной силой принимается за мясо. Куда тебе импортному блендеру – безжалостно уминает фарш в миске, переворачивает, подбрасывает, шлёпает, пробует, сплёвывает, перчит, солит, снова мнёт.
Ошарашенный ночной прохожий замирает, видя в третьем часу ночи в ярко освещённом окне могучий силуэт женщины… Трясёт от видения головой и, пошатываясь, бредёт по своим делам дальше.

Надежда НЕЛИДОВА,
г. Глазов, Удмуртия