Пророчество Баталова
17.10.2017 17:12
Пророчество– Ну что, жопы, женитесь? – с напускной суровостью спросил нас Алексей Владимирович Баталов.
– Женимся! – гордо подтвердил Серёга.

Вообще-то «жопами» Баталов ласково называл юных девиц, студенток ВГИКа, но в компании со мной и Серёга удостоился этого почётного звания.

– А знаете, что такое студенческий брак? – прищурился Алексей Владимирович. – На первом курсе все женятся, а на четвёртом разводятся.
– Но мы-то уже на втором курсе! – козырнул Серёга.
– Ах, уже на втором, – с уважением произнёс Баталов. – Тогда это, конечно, совсем другое дело! Значит, отношения ваши – сложившиеся, проверенные временем. И чего же вы хотите от меня в связи с этим замечательным фактом?
– Мы хотим свадьбу во ВГИКе отметить, – выпалил Серёга. – Михаил Андреевич не против, педагоги тоже, только все сказали, что последнее слово за вами.

Михаил Андреевич Глузский, мастер нашего курса, был не в большом восторге от идеи празднования свадьбы в аудитории. Чего-то он опасался, поэтому мудро перенаправил нас к заведующему кафедрой. Баталов посмотрел на Серёгу своим фирменным взглядом исподлобья.

– Надеюсь, вы люди приличные? Всё будет культурно?
– Да! – радостно заорал Серёга. – Мы вообще не портим окружающую среду, и после нас всегда всё чисто! У меня есть приятель, так он язвенник, ему ничего нельзя…

Баталов смешно поморщился, махнул рукой: «Валяйте!» – и, уже глубоко задумавшись о чём-то своём, достал из кармана клетчатого пиджака знаменитую трубку, чтобы набить её ароматным табаком.

Михаил Андреевич Глузский знал нас с Серёгой гораздо лучше, и его опасения были неслучайны. Мы с Серёгой отличались бешеным испанским темпераментом, бурно ссорясь и столь же бурно мирясь, обжигали искрами своих страстей всех, кто находился поблизости.

Когда, выясняя отношения, мы носились друг за другом по институту, студенты и педагоги буквально жались к стенам, опасаясь получить в лоб летевшим через весь коридор сборником пьес, а то и туфлей. Причиной наших с Серёгой ссор была взаимная ревность. Мы были твёрдо убеждены, что сильно лукавят все эти известные актёрские пары, когда рассказывают в интервью, с каким благодушием и даже гордостью относятся они к любовным сценам в кино и театре, исполняемым их супругами с другими партнёрами.

Да, конечно же, врут они! Ну как, скажите, можно спокойно переносить это зрелище?

Моя подруга и однокурсница Олеська репетирует с Серёгой отрывок из пьесы Островского, у них волнующая сцена признания Поликсены и Платоши. Олеська, юная, белозубая, встряхивает копной каштановых волос.

– Миленький мой, хорошенький! Вот так бы и съела тебя!

Олеська-Поликсена зазывно надкусывает румяное яблоко. Серёга-Платоша придвигается к ней поближе.

– При таких ваших словах смирно сидеть невозможно-с, – задыхаясь от страсти, шепчет Серёга.
– Как бы я расцеловала тебя, мой миленький, – не унимается Олеська.
– Кто же вам мешает-с? Сделайте ваше одолжение!

И Серёга целует Олеську в такие же румяные, как яблоко, щёчки, и блестят эти щёчки, как лакированные (чем она их только мажет, зараза?), и говорит он тем же проникновенным грудным голосом, как наедине со мной, с теми же интонациями, и смотрит теми же горящими глазами!

Пытка всё это видеть, мука мученическая! Я выскакиваю из аудитории. В перерыве между репетициями Серёга пытается оправдаться передо мной:
– Ну что ты, в самом деле? Ну нет у меня другого голоса, и глаз других нет! Как будто ты сама не артистка! Я тебя люблю, а Олеська мне только партнёрша по сцене.
– То есть ты – бревно деревянное? – глотаю слёзы. – Ты её обнимаешь и ничегошеньки не чувствуешь?
– А ты, значит, всё чувствуешь, когда играешь с Мишкой в «Днях Турбиных»? – заводится Серёга. – Вы там вообще в губы целуетесь, и, главное, долго так! Покороче чмокнуться нельзя? Мишка мне друг, конечно, но в эти моменты я жалею, что огнестрельное оружие у нас не легализовано!

На следующей репетиции я, неожиданно для Мишки, начала уворачиваться от его поцелуев, которые были необходимы по сюжету, а Серёга действительно стал репетировать с Олеськой как бревно бесчувственное – не то что поцелуев избегал, даже глаз у него сделался холодный, как у рыбы. Наш опытный педагог Людмила Юрьевна Чиркова, у которой-то как раз глаз алмаз, быстро просекла, в чём дело, и ринулась к нам во гневе.

– Это ещё что за безобразие?! Старых, и сама играешь паршиво, и парню работать мешаешь! Я тебя за что во ВГИК взяла – за лёгкость, юмор, хулиганство в хорошем смысле! А теперь у тебя вечно унылое лицо. Ревность, говоришь? Я вам покажу ревность, вы у меня быстро от неё отучитесь. В моих отрывках вы теперь только любовь играть и будете, и целоваться, и обниматься на полную катушку, причём с другими партнёрами. Я вам такую «Эммануэль» устрою!
– Что ж вы, Людмила Юрьевна, нам такое перед свадьбой говорите? – разозлился Серёга. – Ни с кем я целоваться не стану!
– Идиоты! – с чувством взлохматила свою причёску Чиркова. – Запомните, в любви главное – не акты, а антракты! Это мы вас здесь четыре года холим и лелеем, отрывочки вам по интересам подбираем, а за стены института выйдете – и никому вы не нужны, никто вас спрашивать не станет. Что дадут, то играть и будете! А нет – других возьмут.

И тогда я вспомнила, как когда-то один знакомый спортсмен взял меня с собой на соревнования по кикбоксингу. Это были отборочные бои перед важным чемпионатом. Все участники с неистовым азартом дубасили друг друга, желая выбиться в лидеры и попасть на чемпионат. Но вот на ринг вышли два парня и стали вести себя странно, словно не боксировали, а играли друг с дружкой, нанося совсем лёгкие удары, и даже как будто улыбались друг другу ободряюще сквозь капы. Мой знакомый шепнул, что «эти два придурка – друзья и специально не мочат друг друга из товарищеских соображений».

Тренер пришёл в ярость, орал на них, требовал работать по-настоящему – очевидно, они были его главной надеждой на чемпионате, – но товарищи-боксёры ему не внимали и продолжали свой мирный «танец». Дружбу-то они сохранили, но с важного турнира слетели за профнепригодность.

На курсовом показе Серёга играл отвратительно плохо. Как только Олеська ни пристраивалась к нему в сцене признания, какие ходы ни искала – всё попусту, Серёга был глух к её отчаянному кокетству, тупо произнося просто текст.

Следующим отрывком в показе шёл «Идеальный муж» Оскара Уайльда, где я играла с Андрюхой Веселовым, будущим мужем Олеськи и моим любимым партнёром по сцене. Что такое хороший партнёр для артиста? Это – половина успеха, это – счастье! Мы с Андрюхой всегда отлично монтировались в дуэте, понимали друг друга с полуслова, ловили каждый жест, подхватывали любую импровизацию. Но в этот раз Андрюха почему-то перестал меня видеть и слышать, гасил все мои репризы, перебивал, тянул одеяло на себя – словом, показал явно не спортивное поведение.

После провального показа я подошла к нему в крайнем возмущении.

– Веселов, ты с катушек слетел? Ты что сейчас творил? Ты же меня просто уничтожил на сцене!
– Не понравилось? – зло усмехнулся Веселов. – А как, ты думаешь, Олеське играть с таким чурбаном, каким стал Серёга? Или он начнёт работать нормально, или я тебе больше не любимый партнёр!

Нам с Серёгой казалось, что все вокруг против нас, однако на свадьбу в нашу 416-ю аудиторию набилось чуть ли не пол-ВГИКа. Даже Михаил Андреевич Глузский с Людмилой Юрьевной Чирковой пришли торжественные и с подарками.

Праздничный стол собирали силами всего курса, каждый тащил из домашнего холодильника всё, что мог умахнуть втайне от родителей, общажные жители покупали колбасу и напитки вскладчину. Глузский насторожённо подсчитал количество спиртного, но всё было чинно-благородно – только шампанское, и то, если поделить на всех, получалось не больше пары пластмассовых стаканчиков на каждого.

Нам казалось, что мы такие хитрые, но теперь я думаю, опытные педагоги догадывались: где-то в темноте за сценой притаились бутылки с более крепкими напитками в ожидании своего часа.

Мы с Серёгой долго размышляли над свадебными нарядами, считая, что белое платье с фатой и торжественный брючный костюм – это пошлость и мещанство. А если откровенно, у нас попросту не было на это денег. Наша однокурсница Маша Миронова ободряла: «Ребята, это такая условность, я вообще выходила замуж в джинсах и майке!»

Но в первых числах марта, когда на асфальте ещё крепко лежали сугробы, в майках нам было как-то не здорово, к тому же мы считали себя артистами, и нам очень хотелось выделяться в загсе на фоне других однообразных брачующихся. Мы с Серёгой совершили набег на студенческую костюмерную.

– Идите отсюда, ничего не дам! – твёрдо объявила костюмерша тётя Маша. – Знаю я вас, заиграете, и потом ищи-свищи мои костюмчики!

– Да вернём мы, честное слово! – уговаривал Серёга. – Нам только на один день. На фиг они нам нужны после загса? Вы что же думаете, мы – дебилы? Станем по городу разгуливать в греческих туниках и кринолинах?
– Конечно, дебилы! – упорствовала тётя Маша. – Только и бегаю каждый день по всем четырём этажам института, отлавливаю вашего брата: с одного в столовке мольеровский камзол стаскиваю, с другого – чапаевскую портупею. А этого психа Ваську с соловьёвского курса вообще в гастрономе в царском кафтане застукала! Стоит, понимаешь, такой царь-батюшка в очереди за сосисками!

На помощь нам пришли ребята из мастерской Ромашина, сказали, что у них сейчас в работе над спектаклем по Гарсиа Лорке отвешены несколько испанских костюмов, обещали тайно вынести их из ВГИКа накануне нашего бракосочетания.

Я уже представляла нас в загсе: Серёга – в длинном плаще с алой подкладкой и в чёрной испанской треуголке, я – «в шумном платье муаровом» и в кружевной мантилье вместо фаты.

Но, забежав на следующий день в галантерейный магазин за шпильками-булавками, я увидела в комиссионном отделе пышное, как облако, белое свадебное платье, расшитое бисером и блёстками, и потеряла покой. В итоге была продана любимая Серёгина гитара, заложены в ломбард старинные серьги моей бабушки, у нас появились новые долги, зато я чувствовала себя в «пошлом и мещанском» свадебном платье прекрасной и счастливой!

И, кстати, правильно мы отказались от идеи со сценическими костюмами. В загсе оказалось целых три брачующихся пары таких же оригиналов: Тореадор и Кармен, мушкетёр с придворной фрейлиной, но самой дурацкой была парочка из ГИТИСа: он – в костюме баварца, она – в одеянии католической монашки и белой острокрылой шапочке.

Надо сказать, мы выгодно смотрелись на фоне этих артистов.

Когда завечерело и педагогами были произнесены последние торжественные тосты – напутствия нашей молодой семье, взрослые деликатно разъехались по домам, оставив молодь в аудитории догуливать свадьбу, но под честное слово, что всё в итоге будет прибрано, скандала не случится, а ключи от аудитории вовремя сдадим кастелянше Кире Петровне.

Тогда-то и началась вторая часть Марлезонского балета. Под общее одобрение были вынесены из укрытия новые бутылки, к нам потянулись студенты с других факультетов, свадьба выплеснулась в фойе и коридоры. Где-то пели под гитару и хохотали, где-то в сигаретном дыму жарко спорили по творческим вопросам и занудно философствовали, кто-то тихо всхлипывал в углу, в другом углу пылко целовались.

Отбросив условности вместе с фатой, я почти дремала, усевшись на сцене по-турецки в своём пышном платье, и, наверное, очень походила на безногую бабу на чайнике, когда в аудиторию ворвалось несколько «джигитов» с ромашинского курса. Меня сгребли в охапку с криком: «Похищение невесты! Вернём за выкуп!»

Серёга и опомниться не успел, как меня утащили в соседнюю аудиторию, где джигиты вместе со мной заперлись на замок.

В общем-то, ничего аморального у нас не происходило. В ожидании выкупа в виде бутылки портвейна парни водрузили меня на фанерный трон и принялись обсуждать завтрашний футбольный матч со студентами с режиссёрского. Признаюсь, царствование на троне оказалось довольно скучным занятием. Но тут двери аудитории содрогнулись от бешеного стука, а воздух – от Серёгиных криков:
– Сволочи, откройте, или я выбью замок! Верните мою жену! Старых, что ты там делаешь без фаты?

Нет, вы понимаете – без фаты! Более абсурдный упрёк придумать сложно!

– Без паранджи, ты хотел сказать? – возмутилась я и приказала с трона: – Не открывать ему!

Но перепуганные однокашники, догадываясь о последствиях, вытолкали меня от греха подальше.

Однако свадьбе уже был послан энергичный и недобрый импульс, из студенческой она быстро превратилась в классическую, с элементами народного гуляния. Тот, кто ещё недавно мелодично пел под гитару, стал орать хулиганские песни; та, что хныкала в углу, теперь уже громко выла; те, что пылко целовались, – бросали друг другу едкие упрёки; те, что спорили по творческим вопросам, уже хватали друг друга за грудки.

Этажом ниже завязалась упоительная драка между двумя сценаристами, Кешей и Магарадзе. Где-то в фойе послышался звон разбитого стекла. Мы с Серёгой в ходе выяснения отношений приняли решение, что дожидаться четвёртого курса не стоит и пора подавать на развод, я сдёрнула со своего пальца обручальное кольцо и запустила им в лестничный пролёт.

В этот самый момент вверх по лестнице поднималась парочка милиционеров, вызванных кастеляншей Кирой Петровной, и обручальное кольцо угодило одному из них прямо в лоб.

Когда группу не успевших удрать гостей, а также пару молодожёнов, торжественно пригласили проследовать в милицейский «бобик», к парадному входу ВГИКа подошёл наш припозднившийся товарищ Борька с экономического факультета.

– Оригинальненько, – присвистнул Борька, с любопытством уставившись на милицейскую машину. – А где же кукла и шары на капоте?
– Кукла сейчас будет в кузове за решёткой, – хмуро кивнул в мою сторону милиционер. – Такие у нас традиции.
– А вы прикольные! – заржал Борька, искренне полагая, что всё это актёрская инсценировка. – Форму-то в костюмерке отжали? Дайте позырить!

Как только Борька потянулся к кокарде на форменной фуражке милиционера, его рука моментально оказалась заломлена за спину. По счастью, милиционеры оказались усталые и не злые, им и без нас хватало происшествий. Больше того, они уже не знали, как от нас отделаться, потому что арестованные галдели и сами требовали везти их в отделение.

Мы срочно просили развода и убеждали положить нас в разных камерах. Вечно рыдающая Танька требовала посадить её в изолятор и отобрать шнурки (хотя была в сапогах), потому что она за себя не ручается и может совершить над собой насилие, ведь сегодня до неё наконец дошло, что она – говёная актриса. Борька растерянно хлопал глазами и всё время повторял, как дурачок: «Не, вы чё, правда настоящие?» Буйно вёл себя сценарист Кеша, жалуясь всем, что его обокрали.

– Так, спокойно, гражданин, – измученно потирал лоб милиционер. – Что у вас пропало? Кого подозреваете?
– Подозреваю?! – безумно захохотал Кеша. – Да вам каждый скажет, что Магарадзе – вор-рецидивист! Он вечно всех обворовывает, он украл у меня сюжет и включил его в свой бездарный сценарий!
– Какой кошмар, – покачал головой несчастный милиционер. – И все эти люди через несколько лет будут снимать наше российское кино! Да чтоб вы все эмигрировали!

Нас разогнали по домам.

Мы с молодым супругом шли домой пешком и продолжали ссориться. К ночи сильно подморозило, поднялся ледяной ветер, пальто нас ещё как-то спасали, но головы мёрзли ужасно. Я подняла верхний подол многослойного платья и укутала им свою голову, Серёге же упорно пыталась накрутить на башку свою фату.

– Да отвяжись ты от меня! – срывал с себя фату Серёга. – Ты мне всю свадьбу испортила! Знал бы – не приглашал!
– Извини, что не поддержала твою романтическую фантазию – провести первую брачную ночь в «обезьяннике»! – язвительно парировала я и тут же орала: – Надень фату, идиот, менингит заработаешь!

Редкие ночные прохожие от нас шарахались.

– Не снимай фату, дурак! Как мать тебя прошу!
– Ты мне не мать!
– Ага, если бы мать просила, надел бы? А я тебе, значит, никто?
– Не трогай мою мать! – свирепо боролся с фатой Серёга.

Любовь – штука сложная и принимает порой такие странные формы. Когда мы репетировали «Макбета» с замечательным педагогом Георгием Игоревичем Склянским, он, изнывая от наших неубедительных псевдострастей, привёл нам пример настоящей любви.

Во время войны в оккупированной украинской деревне немцы согнали всех жителей, которые по разным причинам чем-то не угодили новой власти, и повели к обрыву. Среди этих людей был один старый еврей. За ним бежала его жена, огромная шумная украинка, к которой, собственно, у карателей не было особых претензий. Старуху пытались прогнать, но безрезультатно. Всю дорогу до самого обрыва она шла рядом со своим молчаливым евреем и осыпала его проклятьями, вспоминая все его грехи, упрекала и даже лупила, чем страшно веселила немцев. Старый еврей терпеливо и безмолвно сносил все упрёки и оскорбления, а старуха пребывала в какой-то необъяснимой ярости и всё кричала: «Вот сейчас тебя расстреляют, и поделом тебе!» Когда же приговорённых выстроили вдоль обрыва и открыли по ним огонь, шумная старуха с горькими бабьими воплями бросилась к своему еврею и попыталась закрыть его собственным большим телом. Конечно, растаскивать их немцы не стали и расстреляли обоих.

Все годы обучения во ВГИКе мы с Серёгой не переставали ссориться. Как-то возвращались с первого в нашей жизни новогоднего корпоратива, который вели на пару в греческом ресторане. Было глубоко за полночь, транспорт уже не ходил, мы пробирались в темноте к моему дому какими-то лисьими тропами. Мороз стоял жуткий, градусов двадцать пять – тридцать. На мне – длинное вечернее платье, а поверх меховой полушубок, на Серёге – отцовская офицерская шинель. Карабкаясь по сугробам, мы, как обычно, ругались.

– Я же видела, как весь вечер ты пялился на эту дуру в декольте до пупка!
– Не увиливай, за фигом ты танцевала с этим пузатым греком?

Наш путь перерезала речка Яуза, в этих местах она не замерзала, больше того, от воды шёл пар, потому что здесь сливали промышленные отходы. Речка-вонючка убегала под железнодорожный мост и дальше в тёмный заснеженный лес. Нам в помощь был небольшой горбатый мостик.

Продолжая препираться, мы поднялись на мостик, и Серёга с вызовом спросил:
– Хочешь, сейчас прыгну?

Я только фыркнула. И вдруг этот дурак перемахнул через перила и прямо в шинели сиганул в реку.

Нормальная жена завизжала бы, заметалась. Я же, ни секунды не сомневаясь, сбросила полушубок на перила (всё-таки хватило ума!) и прыгнула вслед за ним. Нет, не спасать, а чтобы доказать, что я тоже крутая.

Этот выпендрёж сыграл со мной злую шутку: если Серёга прыгнул почти в конце мостика, то я решила сделать это с самой высокой точки. Но коварная речка оказалась глубже именно у берега, а по центру на дне была какая-то отмель с корягами и камнями. Я больно врезалась коленями, разбила их, порвала колготки, но это не самое страшное. У речки-вонючки оказалось сильное течение, и меня понесло под железнодорожный мост. Я беспомощно барахталась, борясь с течением, вечернее платье поднялось и намоталось на шею. Серёга, хоть в прошлом и КМС по плаванию, был в тяжёлой шинели, она моментально впитала воду и тянула  дно.

Я уж не знаю, какими невероятными усилиями он всё-таки догнал меня, ухватил за платье и, как раненый Чапай, гребя одной рукой, выволок на берег.

– Дура! – орал он. – Идиотка чёртова!
– Сам ты дурак!
– Я тебя убью! Я с тобой разведусь!
– Ах так? – я уселась в сугроб. – Тогда я буду сидеть здесь до утра!

Серёга бросился к полушубку, закутал меня в него и почти пинками погнал к дому. Благо дом находился уже недалеко.

Когда мы добрались до квартиры, моя мама ждала нас на пороге – у неё всегда было чутьё на недоброе. Вид у нас оказался ужасный: грязные, вонючие, расцарапанные, волосы по дороге успели заледенеть, с мокрой Серёгиной шинели уже не капало, с неё свисали сосульки.

– Что случилось? – побелела мама.
– Он первый начал! – заныла я.
– Вот, заберите вашу дочь, а я пошёл! – злобно сказал Серёга и направился к лифту.
– Стоять! – приказала мама.

Одной рукой она схватила за шкирку Серёгу, другой – меня, обоих затащила в прихожую, насильно раздела, затолкала в ванную и включила горячую воду. Это было абсурдное зрелище: в одной ванне друг напротив друга сидели два голых человека, мужчина и женщина, но вместо того, чтобы целоваться, продолжали ругаться и кидаться мылом.

По окончании четвёртого курса мы с Серёгой пришли в загс в отдел разводов и, заполняя анкеты, весело ржали, обменивались какими-то шуточками, щипались, пихались, хихикали. Серёга признался, что очень любил меня все эти годы. Я призналась, что очень любила его.

Мы даже поцеловались.

Женщина, регистрировавшая разводы, наблюдала за нами с открытым ртом. Наконец она взяла себя в руки и объявила:
– Ребята, вы с ума сошли, я не буду вас разводить! Вы же такая хорошая пара!
– Мы – хорошие партнёры, – поправил её Серёга.
– И это последнее наше совместное выступление, – улыбнулась я.

Любовь – штука сложная и порой принимает самые странные формы, даже форму развода.

Наталия СТАРЫХ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №41, октябрь 2017 года