СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Любовь, измена Бедовая Машка и рифмы судьбы
Бедовая Машка и рифмы судьбы
07.11.2017 00:00
Бедовая Машка и рифмы судьбыВ ту последнюю летнюю ночь 1986 года мой двоюродный брат Женька тихонько вышел на лоджию. Женьке не хотелось спать, ему хотелось продлить последние часы упоительной свободы – закончились каникулы, завтра снова в школу. Женьке было тринадцать, он был романтиком, обожал море и корабли.

С девятого этажа, как с палубы, хорошо просматривалось открытое море, а над ним – набрякшее звёздами небо, по которому чиркали, словно спичками, падавшие метеориты и астероиды. Уже через час небо станет сентябрьским, но пока оно ещё во власти августа, а ведь август – сезон звездопада.

Женька успел загадать на падающую звезду своё самое заветное желание – стать капитаном дальнего плавания.

В густой черноте слившихся воедино неба и моря, как в открытом космосе, плавно скользил большой теплоход, сверкая сотнями огоньков. Женька представлял, как там, на борту, беспечные пассажиры смеются и танцуют, отправившись в захватывающее путешествие из Новороссийска в Одессу. И только капитан на своём капитанском мостике строго вглядывается в ночную даль, потому что он – второй после Бога, потому что ему некогда петь и танцевать, потому что он несёт ответственность за всех.

На лоджию выглянула сонная мама.
– Женя, в чём дело? – возмутилась она. – Завтра в школу, уже двенадцатый час, живо спать!

Женька неохотно вернулся в кровать, бросил взгляд на новенький электронный будильник, который ему подарили к Первому сентября, в темноте комнаты светились зелёные циферки: 23.10. Женька закрыл глаза и стал мечтать, как после школы он поступит в мореходку, выучится на капитана и тоже станет «вторым после Бога».

А через две минуты ночную тишину над морем распороли отчаянные теплоходные гудки, и другой корабль, ведомый другим капитаном, протаранил правый бок сверкавшего огнями теплохода. В 23.20 советский «Титаник» под названием «Адмирал Нахимов» ушёл на дно Цемесской бухты, унеся с собой сотни жизней беспечных и весёлых людей.

Когда наутро, в первый учебный день, о страшной трагедии стало известно всему городу, Женька не находил себе места, ведь он был причастен к этой истории, он застал последние минуты жизни «Адмирала Нахимова».

Следующим летом я приехала на каникулы в Новороссийск к своей тётушке, Женькиной маме. В нашей дворовой компании был курсант местной мореходки, который утверждал, что год назад в числе других водолазов спускался к затонувшему теплоходу, чтобы вскрывать отсеки, извлекая тела погибших. Многозначительно прищурив глаз, он затягивался сигареткой «Родопи» и по-мужски сурово рассказывал, как молодые водолазы седели от страха, кто-то даже сошёл с ума от увиденного.

У нас не было причин не верить ему, нам было по пятнадцать-шестнадцать лет.

Ближайшим от дома местом для купания был пляж у мемориала на Малой земле, но купались мы там с большой опаской, особенно по ночам, – среди местных ходили слухи, что к берегу до сих пор прибивает трупы утопленников с «Нахимова».

Теперь-то я понимаю, что спустя год никаких трупов быть уже не могло, но тогда мы с воплями ужаса выскакивали из воды при малейшем прикосновении к нашим ногам какой-нибудь сонной медузы или причудливо изогнувшейся в лунном свете волны.

А ещё через три года я отправилась в свою первую киноэкспедицию на картину «Нога» в качестве гримёра. Съёмки проходили в Севастополе. Мы жили в одной гостинице с другой киногруппой, они снимали фильм-драму Вадима Абдрашитова «Армавир», аллюзию на тему гибели «Адмирала Нахимова».

Мы работали какую-то уличную сцену, я наносила тон на загорелое лицо тогда ещё совсем молоденького Ивана Охлобыстина, он наблюдал за моими манипуляциями очень внимательно и вдруг спросил серьёзно:
– Ты положила мне компендиум?
– Компендиум? – растерянно переспросила я.

Будучи моложе Вани, я относилась к нему с большим пиететом, тем более как к артисту, уже окончившему ВГИК.
– Ну да, компендиум! – нахмурился Ваня.
– Кажется, не положила, – смутилась я.
– Безобразие, – чуть грассируя, возмутился Охлобыстин. – Это непрофессионально! Тебя в гримёры по объявлению набирали? Как можно припудрить артиста и не положить ему компендиум? Как я сейчас войду в кадр без компендиума?

Губы мои предательски поползли вниз, в глазах появились слёзы, я бросилась за помощью к художнице по гриму Ире Башкиной, которая пыталась хоть как-то уложить в причёску остатки волос на буйной голове Петра Мамонова, игравшего роль старшего брата Вани. Ирка была всего на несколько лет меня старше, но гораздо опытнее в гримёрном деле.
– Ира, мне нужен компендиум! – выпалила я, глотая слёзы.
– Зачем тебе компендиум? – с подозрением спросила Башкина.
– Охлобыстин требует положить компендиум ему на лицо! Иначе он в кадр не пойдёт.
– Компендиум? – зловеще повторила Башкина и, отодвинув меня со своего пути, решительно направилась к Охлобыстину.

Мамонов хитро улыбнулся, плюнул на ладонь и одним движением уложил свои волосы.
– Что тебе, Ванечка, нанести на лицо? – угрожающе надвигалась на него Ирка. – Компендиум, говоришь? Ты чего девочку обижаешь? Я тебе сейчас этот компендиум знаешь куда нанесу?

Ванька, хохоча, попятился.
– Да ладно, ладно, я же пошутил!
В этот день я узнала, что компендиум – это часть объектива кинокамеры, а Башкина, восстановив справедливость, кивнула мне в сторону застенчиво топтавшейся блондинки в тёмных солнечных очках:
– Опять твоя пришла. Иди, замазывай.

Блондинку в очках звали Машей Строгановой, в картине «Армавир» она играла жертву кораблекрушения. Между съёмками Маша тусовалась в нашей группе, где работал декоратором её возлюбленный Вовка Симакин. Симакин был неплохим парнем, но пьющим и несколько бешеным. Он с такой страстью любил и ревновал Машку и так неаккуратно танцевал с ней рок-н-ролл, что у Машки были перманентные бланши, то под левым, то под правым глазом.

Машка называла Симакина нежно «самец-убийца». Я же замазывала тоном её фингалы.
– Что, опять? – спросила я Машку.
– Ага, – виновато кивнула она, приспуская тёмные очки, – теперь фингалы были сразу под обоими глазами. – Приревновал, дурачок, к матросику.

История с матросиком была громкой.
Недалеко от теплохода «Фёдор Шаляпин», на котором проходили съёмки «Армавира», стояла военная подводная лодка, на тот момент она находилась в надводном положении для проведения сеанса радиосвязи. Наружную вахту нёс некий офицер, который вышел из рубки подышать, что уже считалось нарушением устава. Чокнутая Машка то ли на спор, то ли от дури решила удивить вахтенного и совершенно голая, с бутылкой водки в руке, нырнула с «Шаляпина» и погребла непосредственно к подлодке.

Вахтенный был ошеломлён появлением у борта красивой голой девки, да ещё и с водкой. Вместе они напились, вследствие чего случился страшный скандал.

Пока я замазывала тоном Машкины синяки, она сообщила, что сегодня будет сниматься самая сложная сцена гибели теплохода, репетиции с массовкой уже идут полным ходом, затапливать корабль собираются на закате.

Свою смену мы закончили раньше сумерек, вся группа ринулась на побережье посмотреть, как команда Абдрашитова топит корабль. Разумеется, топить роскошный океанский теплоход «Фёдор Шаляпин», построенный в 1954 году на верфях Великобритании, никто не собирался. Для этой цели на судоремонтном заводе Севастополя был создан специальный макет, но какой! Старый списанный сухогруз несколько месяцев превращали в круизный лайнер, надстраивая над ним палубы с иллюминаторами, затягивая его тысячами горящих лампочек, и это при очень скромном бюджете во времена тотального дефицита.

Никогда ещё в истории отечественного кино не было и уже не будет такого огромного макета корабля, с подводными комплексами, оснащённого великим множеством всевозможных технических прибамбасов, способного со всем этим добром безжалостно-красиво затонуть по команде режиссёра. До компьютеризированных съёмок «Титаника» Джеймса Камерона с бюджетом в 200 миллионов долларов оставалось ещё шесть лет.

Даже прожжённые моряки принимали макет за настоящий пассажирский теплоход.

Понятно, что затонуть макет мог только единожды, второй дубль исключался, надо было отработать всё очень чётко.

Ближе к ночи поднялся ветер. Десятки лодок с продрогшей массовкой трепало волнами. Укутанные в полотенца и покрывала, они чертыхались на режиссера и отказывались снова и снова прыгать в остывшее море. Это был настоящий кошмар – корабль стремительно опускался на дно, а несознательная массовка сопротивлялась, клацала зубами, ругалась и требовала каких-то дополнительных денег.
– Дубль! Дубль! – охрипшим голосом кричал второй режиссёр с моторного катера. – Все в воду, вашу мать! Родненькие, в воду! Задраить кингстоны! Что же вы делаете, мать вашу, в воде никого! Откачивайте из трюмов воду!
– Откачаешь её теперь, чёрта с два… – сказал какой-то мужчина с биноклем, стоявший рядом с нами на причале. – Он уже по самую палубу в море.

Массовку спихивали с лодок силой, корабль безвозвратно опускался под воду.

Среди прочих героев была и Машка, отчаянно изображавшая жертву. Одна за другой гасли секции гирлянд над тонувшим макетом. Оператор Денис Евстигнеев снимал всё это с пяти камер, а художник-постановщик плакал, глядя, как погибает его выстраданное детище. Маленькая дочка художника кинулась к нему со словами «Папа, колаблик утонул, да?» Жена художника молча протянула ему полный стакан воды, он механически выпил и только через минуту понял, что это была водка.

Никто не разговаривал, не делился впечатлениями, как это обычно бывает после съёмок, переживаний хватало всем. А с мачты, скрытой волнами, ещё долго сквозь воду подавала сигнал бедствия красная лампочка…

Наша съёмочная группа передислоцировалась вглубь Крымского полуострова под город Белогорск, на гористых ландшафтах которого были построены декорации кишлака. Там планировалось снимать сцены Афгана.

Сценарий картины «Нога», написанный лучшей в те годы сценаристкой Надеждой Кожушаной, был мистического характера: о парне, прошедшем афганскую войну и потерявшем ногу. И вот эта нога, как шварцевская тень, обретя человеческий облик, начала творить зло, а главный герой должен был найти её и уничтожить.

Машка уже отснялась в «Армавире» и отправилась в Белогорск с нами и со своим возлюбленным Симакиным.

Подкатив на раскалённом от крымского солнца БТРе к точке съёмки, артисты в камуфляже спрыгнули на пыльную дорогу. Мы с оператором Серёжей Любченко озадаченно рассматривали деревянный ящик для патронов с надписью «Бакшиш шурави» – такие страшные «подарочки» советским солдатам в назидание оставляли душманы, уложив в ящик расчленённое тело кого-нибудь из наших убитых бойцов.

По сюжету в этом ящике должен был находиться труп друга охлобыстинского героя.
– У тебя есть презерватив? – спросил меня оператор.

Конечно, у меня были презервативы, они очень выручают на съёмочной площадке, правда, не по своему прямому назначению. В данном случае операторская задумка заключалась в том, что Ваня должен ступить «берцем» на землю рядом с ящиком, а из-под земли жутковатым образом начинает сочиться кровь.

Мы испортили не один презик, наполняя его грим-кровью, прокалывая и закапывая под ботинок артиста. Наконец кадр сняли, ура! А теперь крупный план Ванькиной оценки этого события.
– Что он у тебя такой умытый? – проворчал оператор. – Это Афган, а не Сандуны, зафактурь артиста!

Имитируя пот, я нанесла Ваньке на лицо глицерин, а затем, незаметно зачерпнув рукой землю, макнула в неё кисточку.
– Что это ещё за фигня? – поморщился Ванька и от души чихнул.
– Новый американский грим «пыль дорог», – улыбнулась я, – но если хочешь, могу положить тебе ещё и компендиум.

Когда объявили обед, Машка Строгонова указала мне на какие-то далёкие постройки, призрачно дрожащие в жарком мареве.
– Давай сгоняем туда, – пристала Машка. – Вдруг это посёлок и там разливают «Солнце в бокале»?

«Солнцем в бокале» назывался дешёвый крымский портвейн, от которого меня мутило ещё в Севастополе.
– Машка, я не хочу, и вообще это у чёрта на куличиках, пока мы туда дошкандыбаем…
– А зачем шкандыбать? – пожала плечами Машка. – Нас довезут, как принцесс, я уже договорилась с бэтээром.

По мере приближения к цели вспотевшие и запылённые принцессы поняли, что это никакой не посёлок – полуразрушенные пустынные строения оказались какими-то ненашенскими, не советскими. Когда мы спрыгнули с БТРа на землю и пошли их рассматривать, наши сердца заколотились быстро-быстро.
– Это только мне одной кажется, или ты их тоже узнаешь? – в волнении спросила Машка.
– С ума сойти! – прошептала я, озираясь по сторонам.

Выжженные солнцем, исхлёстанные дождями и ветрами стены почти развалившихся декораций в стиле Дикого Запада, едва читаемые вывески над дверями домов: «Sheriff», «Hotel» и «Saloon Cinema».

Машка задрала подол цветастого сарафана, изображая канкан, и заорала восторженно: «Время настало и – вот они мы! Вот они мы, ваши крошки!» Мне задирать было нечего, я была в обрезанных джинсовых шортах с нарисованным на штанине шариковой ручкой пацификом и надписью «The Beatles – forever!», но тоже подключилась к безумному танцу.

Водила курил, облокотившись на БТР, и с добродушной ухмылкой смотрел, как две чокнутые девицы пляшут и голосят: «Артиста любят за искусство, а музыканта – за игру! А вот за что я люблю ковбоя – скажу ему лишь одному!»

Да, это были заброшенные декорации фильма Аллы Суриковой «Человек с бульвара Капуцинов», именно эту белогорскую натуру она выбрала когда-то для съёмок своего вестерна. Не знаю, сохранилось ли что-нибудь от этих декораций 1986 года сейчас, остался ли наш кишлак 1990-го в этих крымских степях-горах, но тогда, напевшись и наплясавшись, мы с Машкой сидели на разваливавшейся веранде «салуна», курили и грустили.
– Какие фильмы тогда снимали! Праздничные, счастливые, жизнеутверждающие, – вздыхала Машка. – А наш «Армавир» – такая депрессуха…
– А наша «Нога»? – вторила я. – Тяжёлое кино.
– Такие времена.
– Но мы же юные, весёлые, у нас всё будет классно, правда? – с надеждой посмотрела я на Машку.

Машка подтянула носом слёзы.
– Знаешь, я ведь с Симакиным именно потому, что он весёлый, всегда вытягивает меня из мрака, – призналась она. – А я до сих пор очень люблю своего мужа Юру… У него было слабое сердце. Однажды утром я проснулась с ним в постели, а он мёртвый. Когда приехали врачи, они установили, что я проспала в обнимку с трупом почти шесть часов. Юркина мама меня терпеть не могла и не пустила на похороны. Как воровка, я пряталась на кладбище за оградами чужих могил, чтобы попрощаться с Юрой. Я была от него беременна, и после похорон у меня случился выкидыш, – Машка размазала по лицу слёзы и неожиданно улыбнулась. – О, идёт, идёт моя мамочка!

Я проследила за её взглядом – по пыльной дороге размашисто шагала к нам долговязая фигура Симакина.
– Эй, Макар-следопыт! – весело закричала ему Машка. – Иди сюда! Смотри, что мы нашли! – и торопливо добавила: – Ничего ему не говори, ты же знаешь, какой он у меня ревнивец.

Спустя семь лет, когда я уже окончила ВГИК и, выучившись на актрису, снималась на любимом «Мосфильме», неожиданно в коридорах студии встретила Симакина.
– Привет, самец-убийца! Как я рада! Как вы? Как Машка?

Симакин потемнел лицом.
– Она всегда повторяла: «Держи меня покрепче за руку!» Мы отмечали Новый год в компании, выпивали, песни пели весёлые, она вышла из-за стола «припудрить носик»… Я обнаружил её в ванной, она повесилась на дверной ручке, на поясе от халата. Не удержал я Машку…

Стараясь осмыслить все эти истории, я подумала, как закольцованы человеческие пути в графике наших жизней. Гибель теплохода «Нахимов» случилась 31 августа. Мой брат Женька, косвенный свидетель трагедии, сейчас, спустя 31 год, действительно ходит капитаном дальнего плавания. Машка, участвовавшая в картине «Армавир», снятой по следам катастрофы «Нахимова», родилась 31 марта, а умерла 31 декабря. А какие-то рифмы судьбы от нас и вовсе скрыты, и мы о них даже не подозреваем…

В конце этого лета я возвращалась домой с затянувшейся ночной съёмки уже на рассвете. Город ещё спал, улицы и дворы были пустынны, но вот я увидела на детской площадки двух юных девиц в одном нижнем белье. Девицы, хихикая, качались на качелях и с азартом смотрели по сторонам, в поисках случайных свидетелей их юношеского эпатажа. Завидев меня, с вызовом запели какую-то неведомую мне, но, наверное, модную песню.
– Доброе утро, идиотки! – улыбнулась я.
– Доброе утро! – весело помахали мне идиотки.

И я вспомнила, как тем летом в Севастополе, тоже на рассвете, мы с Машкой врубили магнитофон и выперлись из гостиничного номера на балкон в ночнушках, вскарабкались на перила и, переполненные необъяснимым счастьем и жаждой жизни, орали под кассету Жанны Агузаровой: «Недавно гостила в чудесной стране, там плещутся рифы в янтарной волне…» Ночнушки наши трепетали на ветру, как шёлковые облачка, за кипарисами сверкало утреннее море, впереди была жизнь, полная девичьих восторгов и любви, Машке было 23 года, мне – 19 лет.

Наталия СТАРЫХ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru


Опубликовано в №44, ноябрь 2017 года