Оттуда никто не выбрался
01.12.2017 17:54
Я никому не рассказывала, а сейчас выложу как на духу

Оттуда никто не выбралсяДеда я никогда не видел – он не вернулся с войны. И даже толком повоевать не успел – в ноябре 1941-го пропал без вести на Ленинградском фронте. Сгинул на печально известных Синявинских высотах, где немцы устроили мясорубку. Бабушке Груше пришла бумага: «Пропал без вести». Она рассказывала, что до последнего верила: её Вася где-нибудь в плену или в госпитале лежит без памяти. А может, просто документы перепутали – на другом фронте сражается, и скоро придёт весточка. Люди говорили, такое случается. Но вестей больше не было.

Бабья вера – страшная сила. Агриппина продолжала строить различные догадки и версии, куда мог подеваться дед, кроме одной – самой жуткой и наиболее вероятной. Умом бабушка понимала, что деда больше нет на свете, а сердце отказывалось принимать доводы разума. «Вернётся. И не такое на войне бывает». Как знать, может, именно эта безысходная вера и помогла бабуле поднять двоих маленьких детей – моих отца и тётю. Но летом 1945 года она иссякла.

Из Германии вернулся сосед, который жил недалеко от нашего дома. Всю войну прошёл до самого Берлина, был ранен, но главное – ноги-руки остались целы. Их с дедом Василием вместе призвали в армию. Жёны, бабушка Агриппина и тётка Авдотья, провожали земляков на вокзале маленького северного городка. Обняли мужики своих баб, загрузились в эшелон в лёгких летних гимнастёрках – и поминай как звали. Бабушка с соседкой поревели на перроне и побрели домой – ждать.

Воевали Иван с Василием на тех самых Синявинских высотах, пока их разбитую часть не отправили на переформирование. Потом соседа контузило, он лежал в госпитале, домой писал мало – рука плохо слушалась после ранения.

Когда баба Груша узнала, что Ваня вернулся, сразу отправилась к соседу спросить, известно ли ему что-либо про Василия.

– Знаешь что, соседка, – Иван усадил бабушку за стол, – мы с ним не расставались почти до самого конца. Не хочу рассказывать тебе об ужасе, который довелось увидеть. За клочок земли неделями шла бойня. И мы, и немцы понимали, что отступать нельзя – на кону Ленинград. Вот и гнали нас на убой. Фрицев их командиры – тоже. Иначе было невозможно.

Вокруг сплошные леса, и хуже того – болота. Но прорываться надо. И вот – то мы овладеем стратегическими высотами, то немцы. Земля была перепахана взрывами, как пашня по весне. Артиллерия, авиация утюжили нас так, что к концу дня, бывало, от роты оставалось всего несколько человек.

Помню, как последний раз говорил с Василием. Прямо перед атакой. Я ещё своё имя записал карандашом на клочке папиросной бумаги, положил в гильзу. Хотел сплющить по неопытности, да кто-то из бывалых подсказал, что лучше закупорить гильзу остриём пули. Так и сделал. Убрал поглубже в карман гимнастёрки. Если убьют – хотя бы опознают. А Вася только головой покачал. «Зря ты всё это затеял, – говорит, – не к добру. Только смерть свою кликать».

Захлебнулась в крови наша атака. Немцы начали молотить по Синявинскому выступу из всех калибров. Надо бежать, а куда – не знаем. Взрывы со всех сторон – ад кромешный!

Последнее, что помню: те, кто остался от нашего взвода, бегут через какие-то кусты, напрямик по болоту. Пути уже никто не разбирал, у всех в висках стучало только одно: выжить! А впереди развилка – две еле заметные торфяные тропки, утопленные в болотной жиже. Наши все туда и помчались – кто налево, кто направо. Я, было, за Василием припустил, но что-то остановило. Будто какой-то голос сказал: «Не сюда!» Я уж и не соображал ничего – мне же со своим взводом выбираться надо, а ноги не слушаются. Кругом снаряды рвутся, думать некогда. Вроде бы снова побежал за Васей, а ноги, казалось, не ведут в ту сторону. «Что за чёрт?» – удивился. Повернул налево и сразу дал такого стрекача – словно в ногах не было никакой усталости. И тут нас окончательно накрыла немецкая артиллерия.

Не помню, как выбрался. Только потом, уже на сборном пункте, нам сообщили: из тех, кто побежал по другой тропке, ни один к своим не вышел. Что с ними стало – никому не известно. Может, в плен попали… Только вот что я тебе скажу, Груня: все они там полегли, точно знаю. А почему я спасся, до сих пор не понимаю. И что это за голос был – не пойму.

Заплакала бабушка Груша. Но что тут поделаешь? После рассказа Ивана потухла последняя искра надежды. Хотя, может быть, Василий всё же попал в немецкие лагеря? И сейчас, когда наши освободили Европу, придёт заветное письмо из Германии? А в нём будет сказано самое главное: мол, ваш муж находился в немецком плену и теперь освобождён.

Долго потом бабы пересказывали друг другу рассказ Ивана – не только у бабушки Груши муж остался на синявинских болотах.

Через пару дней к бабушке зашла знакомая доярка, Катерина. Они в начале войны работали в одном совхозе, пока бабушку не отправили на лесозаготовки для фронта. Василий с Иваном тоже работали в том совхозе скотниками.

– Грунь, ты Ивана Дуниного видала? – спросила Катя. – Вернулся на днях.
– Как же не повидать, – вздохнула бабушка – Про Васю моего рассказывал, как в последний раз видел его в сорок первом…

Катерина подошла к ней, обняла:
– Знаешь что, Груш, ты не грусти. Не терзай себя понапрасну. Я никому не рассказывала, а сейчас всё выложу как на духу.
У бабушки Агриппины заныло сердце: неужто Катерина с Василием роман крутила?
– Помнишь, тебе с фронта пришло извещение, что Вася пропал без вести? Как мы все плакали тогда, утешали тебя? – спросила Катя.
– Как же не помнить?
– А дату в извещении?
– Помню, – отозвалась бабушка. Она давно уже выучила наизусть бумагу, которую отказывалась считать похоронкой. – Хотя какая там дата? «В первых числах ноября 1941 года в ходе ожесточённых боёв…»
– Так вот, Груша, в те дни кое-что случилось, – начала Катерина. – Прежде я тебе этого не говорила – надеялась, что Василий и другие наши мужики, даст бог, ещё вернутся. Но после того, что рассказал Иван, всё стало ясно.

Ты же знаешь, я до войны птичницей работала. А когда наши мужчины ушли на фронт, почти не осталось скотников. Так вот меня сначала поставили на эту работу, а потом уж в доярки перевели. Однажды ночью, как раз в самом начале ноября, я проходила мимо скотины, за которой мужики наши ухаживали. Вдруг слышу: бычок твоего Васи мычит как резаный. Рядом другие стоят – не шелохнутся, а Васин криком кричит. Потом я прислушалась: некоторые бычки, которые поодаль стояли, тоже волновались.

Перепугалась я тогда страшно. Подумала: сдохнет Васин бычок, а мне отвечать. Может, ему корма не положили? Вернулась, проверила – всё нормально. А бычок всё ревёт, не унимается. Так всю ночь и орал, только к утру умолк.

Я решила никому об этом не рассказывать, шутка ли – на смех поднимут, скажут, совсем баба чокнулась. А потом стали приходить извещения о пропавших без вести и похоронки. Тут я и поняла. Чувствовали бычки смерть своих скотников, вот и ревели.

Недавно знакомые бабы из другой деревни нашего района рассказали – у них то же самое было, только с собаками. В день гибели хозяев они безутешно выли. Да только тогда на это мало кто обратил внимания.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №47, ноябрь 2017 года