Пятьсот золотых монет
14.01.2018 00:00
Бабушка, научи меня секретному языку

Пятьсот золотых монетУже утро, но две старушки – сноха и золовка, разменявшие девятый десяток, – не прекращают заведённый ещё с вечера семейный скандал. Хотя эта тема мусолится уже почти сорок лет и давным-давно потеряла всякий смысл…

«500 золотых монет прибавляю к приданому дочери своей Марьям, кои муж её Кербалаи-Идрис обязан вернуть в десятикратном размере, если разведётся с ней или умрёт она от плохого обхождения» – такими словами заканчивалось брачное соглашение, «кябин», заключённое между родственниками жениха и невесты. Далее шли подписи и «бармаг-басма» – отпечатки большого пальца свидетелей.

Марьям была единственной сестрой четырёх братьев, детей почтенного лекаря из иранского города Решт. Старший брат Ибрагим вёл торговые дела семьи с бакинскими купцами, где и присмотрел жениха для сестрёнки – богатого вдовца Кербалаи-Идриса. Два средних брата, Искендер и Исмаил, оба лекари, владели лечебницей в Маранде. Самому младшему, Мухтару, было одиннадцать лет. Самой же Марьям тогда едва исполнилось тринадцать.

Мухтару позволили сопровождать сестру, когда она, пряча грустное лицо под чёрным покрывалом поверх красного свадебного одеяния, поднималась на борт парохода вместе с прибывшими за ней родственниками жениха и тёткой-енгя.

С тех пор брат-купец Ибрагим, приезжая в Баку, всегда брал с собой Мухтара – решил приобщить его к торговому делу. Сейчас мало кто помнит, что граница с Ираном неоднократно открывалась и закрывалась в советские годы, и в двадцатые, и в тридцатые. В 1945 году граница закрылась окончательно, и Мухтар застрял в Азербайджане. Через три месяца он умер в Шуше, куда во время войны были перемещены лица без гражданства.

Марьям осталась одна с дочкой и сыном, её престарелый супруг почил ещё накануне войны. Вернуться на родину, в Иран, было невозможно, да и зачем? Дети – советские граждане, каждый при получении паспорта написал в анкете: «Родственников за рубежом и в заключении не имею».

Принято считать, что при советской власти зажиточные люди теряли всё. Это неверно – у многих сохранились кубышки. Вот и Марьям удалось сберечь те самые 500 золотых монет, оговорённые в брачном соглашении. От покойного мужа и брата Мухтара тоже кое-что осталось. Так что ни Марьям, ни её дети особых лишений не испытывали даже в голодные военные годы.

Марьям не была расточительной (надо сказать, расточительство свойственно всем иранцам), деньги она тратила с умом, за что прослыла женщиной прижимистой. Никогда нигде не работая, вырастила детей, дала им образование, обеспечила жильём. Время от времени открывалась её главная заначка, оттуда извлекались червонцы: к рождению внуков, к покупке автомобиля, к приобретению дорогой мебели или изготовлению зубных коронок – золотые монеты разменивались только для серьёзных целей.

Внучку Хавер – дочь сына – Марьям обожала. Рассказывала ей об абрикосовых деревьях в саду её отца. Как они цвели весной! И небо в Иране было голубее, и вода слаще, и хлеб вкуснее. Как Марьям могла это помнить? Внучке сейчас столько же, сколько было ей самой, когда она в последний раз оглянулась на родной иранский берег. Хавер заняла в сердце Марьям место её собственной дочери. Минаввар пошла не в мать – легкомысленная транжирка, падкая до нарядов и развлечений, одного мужа в гроб свела, другого по миру пустила.

Хавер тоже любила бабушку. За добрую мудрость, за тёплые, ласковые руки, от которых пахло розами (после приготовления еды бабушка всегда растирала в пальцах несколько розовых лепестков, ох уж эти иранки!), за сказки, не всегда понятные, но всегда желанные. Закутавшись в клетчатую бабушкину шаль и положив голову ей на колени, она часто засыпала, убаюканная тихим голосом Марьям и костяным гребнем, которым та расчёсывала внучке волосы.

– Не кричи, – поучала Марьям девочку, – девушки не должны громко разговаривать. Когда я была маленькой, бабушка учила меня при посторонних говорить тихо. Особенно при мужчинах! В присутствии отца и братьев мы с ней переговаривались только глазами и пальцами.
– Ой, научи, бабуля! – упрашивала Хавер бабушку.– Секретный язык – это так здорово!
– Вот, смотри, – с радостью соглашалась бабушка. Прежде она думала что «нынешним» такой язык уже ни к чему. – Когда поворачиваешь лицо влево и немного наклоняешь голову, это означает «принеси скатерть». Или – «постель». Или – «полотенце».

Хавер этот язык показался сложноватым.

– А как понять, что именно? – спрашивала она Марьям.
– Очень просто. Например, пришли гости, уселись, я подала тебе этот знак – ты же не притащишь одеяло! Конечно, принесёшь скатерть. Если гость решил помыть руки, что ему подашь?
– Полотенце!
– Видишь, всё очень просто.
– Бабуля, ты у меня сокровище! Ещё, ещё!

Бабушка слегка перевернула раскрытую ладонь и тут же опустила руку.

– Это означает «приготовьте чай». Но знак надо уловить сразу, другие люди не должны его заметить. А то подумают, что ты бестолковая и сама ни до чего не можешь додуматься без подсказки.

Хавер быстро научилась без слов понимать и выполнять бабушкины «приказы». Новая игра пришлась ей по душе. Две её подружки-одноклассницы тоже подключились к этой затее и, стоя у доски, ловили подсказки Хавер. На этот случай они придумали свои знаки: подсказки делались исключительно глазами или поворотами головы.

В марте 1968 года с Марьям случилось несчастье – разбил паралич. Сын, дочь и невестка стояли у постели Марьям и пытались понять, что та хочет сказать. Её правая рука была бездвижна, пальцами левой руки она делала какие-то слабые движения и, издавая нечленораздельные звуки, просила о чём-то глазами.

– Надо привести Хавер, пусть повидается с бабушкой, – сказал сын Марьям жене.
– Ни в коем случае! – запротестовала та. – Не надо травмировать ребёнка! Через два-три дня, когда ей станет лучше, приведём. Лучше забери отсюда ценности, пока не пропали.
– А ты-то чего распоряжаешься? – возмутилась Минаввар словами снохи. – Уж не решила ли, что они твои? А это не хочешь?

И сунула кукиш под нос снохе. Сцена у постели умирающей женщины была безобразной: визжа и бранясь, золовка и сноха вцепились друг другу в волосы, полетели в разные стороны шпильки и заколки. Сыну Марьям удалось их разнять, лишь когда он влепил обеим по увесистой затрещине. Но Минаввар в долгу не осталась. Повернувшись спиной к снохе и брату, задрала подол, обнажив белые ножки в кружевных панталонах.

– Вот тебе «ценности»! – заорала Минаввар и бросилась к комоду. Бранясь как пьяный сапожник, стала рыться в ящиках, раскидала все аккуратно сложенные матерью накрахмаленные и отутюженные простыни, наволочки, полотенца и скатерти.
– А-а-а! Уже спёрли, сволочи! – вопила Минаввар, роясь в комоде. Брату снова пришлось вмешаться.

На шум уже начали собираться соседи. Бедная Марьям смотрела на всё это безобразие, шевеля пальцами левой руки и бессвязно мыча. Кто знает, не случись у неё на глазах этого скандала, может, и поправилась бы. Но той же ночью Марьям умерла.

После похорон брат и сестра перерыли квартиру матери, перетряхнули всё вокруг, даже её молитвенный коврик прощупали, не говоря уже о вспоротых матрасах и одеялах. Но, кроме сберкнижки и ларчика с ювелирными украшениями, ничего не нашли – золотые монеты будто сквозь землю провалились, хотя, по подсчётам родственников, их должно было остаться не меньше двух сотен.

Позже брат и сестра разделили между собой ковры и мебель, а кухонную утварь и бессчётные банки с вареньем отдали соседям с нижнего этажа.

– Для кого она его столько варила? Бог знает, сколько оно стоит. Вон, и засахарилось уже, даже крышки заржавели, – ворчала Минаввар, вытаскивая из-под тахты трёхлитровые закатанные вручную банки с инжирным и айвовым вареньем.

Прошло два года. Однажды Хавер помогала матери делать заготовки впрок. Убирая банки в стенной шкаф, она повела головой и ладонью.

– Что это значит? – сердито спросила мать. – Всё никак не забудешь бабкины глупости!
– Это значит, что банки больше некуда ставить, – тихо ответила Хавер. – Нужно подыскать другое место.

Мать вдруг побледнела и опустилась на стул, глотая воздух открытым ртом. И запричитала, как на поминках. Она била себя по голове, по коленям, до смерти напугала дочь своей истерикой.

– О-о-о, пепел мне на голову! О-о-о, погибель на мою душу! Минаввар, чтоб тебя разнесло на кусочки! – причитала невестка покойной Марьям. – Варенье! Банки! Золото!
– Мама, выпей воды, успокойся, – уговаривала перепуганная Хавер, протягивая матери стакан. – Какие банки? Какое золото?
– Я же видела, как она крутила глазами, как шевелила рукой! Зачем не позволила тебя привести? Ты бы её поняла! А эта идиотка, твоя непутёвая тётя, отдала все банки с вареньем косой Эльмире!

Обвинять бабушкиных соседей в присвоении золотых монет, которые предположительно находились в закатанных банках с подкисшим вареньем, не было смысла. Тем более что через несколько месяцев после кончины Марьям многодетная семья неожиданно для всех съехала с той полуподвальной квартиры – и никто не знал куда. Оставалось только обвинять друг друга. Что родственницы-старушки и делают по сей день.

Гюльшан ТОФИГ-гызы,
Баку
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №02, январь 2018 года