Пять тысяч
16.01.2018 17:27
Пять тысячПрошлой осенью у меня умер папа.

При жизни папа ходил в штопаных трусах, драных штанах и костюмах эпохи застоя. После смерти же выяснилось, что он, оказывается, был человеком довольно состоятельным.

Уже через неделю после похорон, разбирая папину кровать, мама наткнулась на любовно упакованные в засаленный наколенник пять купюр по 5 тысяч рублей. Потом выяснилось, что есть и счета в Сбербанке на кругленькую сумму, а поскольку у гроба карманов нет, то деньги достались мне.

И время от времени стала у меня появляться мысль, что неплохо бы было из них пожертвовать некоторую сумму.

Тысяч пять!

На упокой души, так сказать.

Не подумайте, что хвалюсь внезапно свалившимся богатством. Подойти в церкви к ящику для пожертвований, достать купюру в 5 тысяч. Вот, дескать, жертвую. Все видели? Да, могу себе позволить! Не то что тут некоторые.

Нет, в голове рисовалась совсем другая картина.

Живёт где-то бедная семья, и нужны им деньги. На лекарства, например. Срочно, а то кто-нибудь умрёт. И вот они молятся Богу, а потом им приносят 5 тысяч, пожертвованные мной.

Такая радость, облегчение. Больной спасён.

И вот проснулась я однажды утром и сказала себе:
– Сегодня! Сегодня и пожертвую.

Надо сказать, что папа был человеком прижимистым; он не то что 5 тысяч не пожертвовал – он бы и ста рублей никому не дал. Так что и ему на том свете полегче станет.

Когда я вышла из дома, солнце светило вовсю, и чувствовалось, что день будет жарким.

Пахло хвоей, в лесу распевали птички; на дачном заборе сидела рыжая худющая белка и сосредоточенно меня разглядывала.

Небо слепило сказочной голубизной, на молочные громады облаков хотелось любоваться бесконечно.
А папа этой красоты не видит.

Я нащупала в кармане пятитысячную купюру. Непременно сегодня пожертвую!

В электричке народу битком, но всё же я нашла местечко, села и задумалась. Вспомнилось детство.

Я типичный советский детсадовско-продлёночно-пионерлагерный ребёнок. В три года уже ходила на пятидневку: в понедельник утром меня отводили в детский садик, а в пятницу вечером забирали. Какой же чёрной завистью я завидовала девочке, которую родители забирали в четверг после обеда!

Летом ездила на дачу с детским садом или к бабушке в деревню.

Потом всё по шаблону: школа, институт.

Родителей вечно нет дома, и все у нас не вместе: кто в школе, кто на работе; завтраки-обеды-ужины не вместе, отдыхаем не вместе.

Но сказать, что отец был совсем никудышным, однако, нельзя. Всё-таки положенные родительские обязанности он выполнял: кормил, поил, играл, водил гулять, давал денег на репетитора, когда я готовилась поступать в институт.

Да и мастер был на все руки. Я точно знала: если что-то сломалось, надо звонить папе, и он всё починит, наладит.

А теперь звонить некому.

– Лю-ю-ю-ю-ди добрые! – заголосил жалобный женский голос совсем рядом.

Вагон взбодрился и с интересом уставился на темноволосую, смуглую женщину средних лет с грудным ребёнком на руках.

– Извините, что я к вам обращаюсь.

Ну, прямо классика жанра. Ребёнок, понятное дело, болен, требуется дорогостоящее лечение. Похоже, где-то есть школа попрошаек, и все они там учатся по одним и тем же учебникам.

Однако, к моему удивлению, цыганка просила деньги не на лечение.

– Ребёнка нечем кормить, – тихо жаловалась она.

«Может быть, отдать ей эти пять тысяч?» – мелькнула мысль.

Тем более подавали ей вяло. К цыганкам сами знаете, какое отношение.

Пока я раздумывала, женщина ушла.

Неправильная я всё-таки христианка. Не каноническая. Просящему не подаю, зато могу подать тому, кто не просит, если вижу, что человек нуждается.

Однажды дала сто рублей вонючей бомжихе, сидевшей в Сбербанке в предбаннике у банкоматов. Лицо у неё ещё было нормальное, не испитое; по вполне приличным, чистым юбке и куртке и ровному каре на голове было видно, что она кое-как, но пока следит за собой – очевидно, оказалась на улице совсем недавно. Правда, уже появился тошнотворный запах мочи и немытого тела. Сама бомжиха его тоже чувствовала: стоило кому-нибудь зайти в предбанник, как она вскидывала глаза и умоляюще, как бы извиняясь, смотрела на вошедшего, будто ожидая, что её вот-вот выгонят на мороз.

Денег она не просила. Убедившись, что очередной посетитель не обращает на неё внимания, женщина закрывала глаза и погружалась не то в сон, не то в забытьё.

И так мне её жалко стало, что, получив деньги, я извлекла из кошелька сторублёвую купюру и подошла к несчастной.

– Возьмите.

Она не шелохнулась.

– Возьмите.

Снова никакой реакции. Я уже собралась уходить.

– Возьмите.

Женщина наконец очнулась, вскинула голову… Боже мой, что это было! Глаза засияли, на лице расцвела улыбка; она пыталась меня поблагодарить, но так разволновалась, что изо рта вылетало только какое-то непонятное курлыканье…

Электричка дёрнулась и остановилась. Конечная станция. Пассажиры ринулись на платформу, навстречу уже бежали другие – занимать места: через пятнадцать минут электричка отправлялась в обратную сторону.

А я всё искала в толпе попрошайку с ребёнком. И я её увидела – у киоска с косметикой и парфюмерией. Она просила продавщицу показать ей помаду фирмы «Лореаль».

Ну, я не знаю, может, она ребёнка помадой кормит.

Я нащупала в кармане заветную купюру. Почтила бы папину память, отдав деньги мошеннице. То-то бы она надо мной потешалась…

В метро тоже народ, и все бегут, торопятся деньги зарабатывать.

Мой папа тоже одно время на трёх работах работал. А я ещё тогда радовалась, что он редко дома бывал. Потому что характер у него всё-таки был тяжёлый, взрывной. Мог накричать, оскорбить ни за что ни про что.
Но у него и самого детство было тяжёлое.

Папе было четыре года, когда началась война. Москву бомбили; маленький папа со своей мамой прятались в метро, но, видимо, мальчик всё-таки увидел что-то, не предназначенное для детских глаз.

Да и в семье не всё было благополучно. Дедушка, папин отец, пользовался успехом у дам. Он и за моей мамой, в то время невестой его сына, пытался приударить. Мама даже руками всплеснула:
– Позвольте, что-то не пойму, за кого я выхожу замуж?

Бабушка о похождениях своего благоверного знала, и в семье царила тяжёлая атмосфера постоянных скандалов, подозрений и упрёков. Однажды под горячую руку подвернулся папа. Кричал он так, что из отделения милиции напротив их барака заявился милиционер.

– Вы чего тут с ребёнком-то делаете?

Однако было у папы и много хорошего.

Например, редкостное трудолюбие, как и у всех людей старой закалки. Пока был здоров – никаких телевизоров, диванов, пива и безделья.

Работал инженером; в перестройку предприятие разорилось, и папа пошёл работать простым охранником. Не гнул пальцы: дескать, как это я, инженер с высшим образованием, буду простым охранником работать! А потом ещё подработку нашёл.

А уж сколько он на даче сажал, строил, косил, благоустраивал! Я даже иногда шутила, что, умирая, он встанет со своего смертного одра, съездит на дачу, скрутит летний водопровод, посадит картошку, купит и привезёт газовый баллон и, только убедившись, что всё в порядке, вернётся в Москву и умиротворённо уйдёт в мир иной.

Лет десять назад я по случаю дёшево купила трость. На всякий случай. Тогда она, правда, никому не была нужна. Потом папа стал с ней ходить на работу. Сначала жутко стеснялся и, подходя к работе, брал её в руку наперевес – вроде бы так, для красоты взял, а по прямому назначению она ему не нужна.

Потом он уже ходил только с ней, медленно, раскачиваясь, чуть не падая.

Потом его уволили с работы (сам бы не уволился ни за что), и мы вздохнули с облегчением. Но не тут-то было!

За несколько недель до смерти, разбирая кровать отца (сам себе он уже не мог сменить постельное бельё), я обнаружила свежую газету с вакансиями.

– Ничего-ничего, – сказал папа в ответ на мой недоумевающий взгляд, – я вот только подлечусь чуть-чуть и пойду искать работу. Семью-то кормить надо!

Ну как тут на упокой души не пожертвовать! Пусть хоть после смерти заработанные тяжёлым трудом деньги сослужат папе хорошую службу.

Выхожу из метро – и вот он, новый претендент на 5 тысяч. Пожилой сгорбленный мужчина восточного вида. Такие обычно стоят у метро, в оживлённых местах, и громко вещают о своей тяжкой доле.

Говорят, это тоже цыгане, только из Средней Азии. И на родине у них у всех шикарные дома, а к нам они приезжают только на лето – попрошайничать. Но кто знает, может быть, вот этот конкретный дедушка действительно нуждается?

Я замедлила шаг. И тут вдруг попрошайка полез в карман, достал мобильник и принялся что-то горячо говорить в трубку.

Хлеба нет, зато есть мобильник. Я усмехнулась и пошла дальше, на работу.

На работе коллеги обсуждают дачу, посадки; я думаю: куда же всё-таки 5 тысяч пожертвовать? Чтобы не просто для галочки, не мошенникам, не лентяям, а с пользой.

Пока такая возможность есть. В жизни ведь всё так быстро меняется.

Вот и папа был крепким здравомыслящим мужчиной и вдруг однажды утром выдал:
– А отец когда с работы вернётся?
– Какой отец? – не поняла я. – Ты отец.
– Да нет, мой папа когда вернётся?

Я внимательно посмотрела на него – говорит совершенно серьёзно.

– Папа, твой отец умер сорок с лишним лет назад.
– Как умер? – на папином лице появилось искреннее изумление. – Я ж его только утром видел. Его и маму. Кстати, а мне в институт сегодня надо идти? На лекции? Нельзя пропускать же.

Я только беспомощно хватала ртом воздух.

– А тебе в институт когда? – закончил разговор папа. – Или ты ещё в школе учишься?

Меня пронзило острое чувство вины. Вспомнилось, как ругалась с ним, как сбегала на дачу. Да, понимала, что папа болен, что он не специально нас изводит, но ничего не могла поделать.

Каждое утро новая пытка – что ещё папа учудит?

– Сегодня, пока ты спала, папа вызвал полицию.

В мамином голосе уже не слышалось ни шока, ни удивления.

– Вызвал и сказал, что в его доме находится посторонняя женщина. Пришлось паспорт показывать.

К счастью, со временем в папином мозгу что-то переключилось, и он вообразил, что мама – его вторая жена, неофициальная. Мама попробовала, было, сопротивляться.

– Как же твою первую жену звали? – с ехидцей спрашивала она.
– Лида, – уверенно отвечал папа.
– А меня как зовут?
– Т-тоже Лида, – папа довольно улыбался. – Две Лиды.
– Тьфу!

Мама сбегала на кухню, но папа не отставал.

– Слушай, а давай поженимся! А то ведь если умру, вас из квартиры-то выселят.

Тут на кухне появлялась я, и папа переключался на меня.

– А это кто, кстати, тут ходит? А, дочь. Я понимаю, что дочь, но только не помню, откуда она у меня взялась.

И так это всё было странно, и страшно, и не похоже на прежнего папу, что хотелось сбежать далеко-далеко…

Это сейчас мне хочется, чтобы папа, хоть какой, но был жив и под боком. Как сказал Хорхе Луис Борхес: «Когда кто-то умирает, нас мучает уже бесполезная совесть – ведь ничего не стоило быть добрее к нему».

Но ведь и для умершего можно сделать доброе дело, не так ли?

И вроде бы папа особо не болел; не было ни инфаркта, ни инсульта, ни онкологии. Только обычная старческая слабость. Ну и колено болело. С него-то всё и началось.

В пятницу сделали укол в сустав. В субботу и воскресенье всё было нормально, только нога стала болеть больше.

В понедельник вечером, когда я пришла с работы домой, папа уже спал. Впрочем, он в последнее время всегда рано ложился.

– Папа сегодня упал и два часа не мог подняться, – сообщила мне мама.

Она сидела на кухне за столом и разгадывала кроссворд.

– Ничего, – утешила её я, – такое может быть. Обострение после укола. Потом пройдёт. Я в интернете отзывы читала.

Когда я вернулась с работы во вторник, папа тоже спал. Ничего необычного. Заканчиваю я поздно, да ещё и по магазинам люблю пройтись.

– Сегодня после обеда папу опять глючило. Помнишь, как тогда, когда мы ещё лекарства не пили?

Мама снова сидела на кухне и разгадывала кроссворд.

– Опять про папу с мамой спрашивал. Потом раз пять порывался мусор вынести. Потом слёг. Даже ужинать не стал.
– Может, лекарства менять пора? Своди-ка его к неврологу, как поправится.
– Это он на нервной почве, после укола, – согласилась мама. – Я уже давно заметила: как понервничает – сразу крыша едет.

В среду вечером папа опять спал.

– Сегодня не вставал, – сообщила мама, отрываясь от кроссворда. – Ели в комнате, писал в баночку. Ужинать не стал.
– Может, завтра «скорую» вызвать?
– Да не поедут они. Он же ни на что не жалуется, ничего, кроме ноги, не болит. А с ногой кто его в больницу возьмёт? Выпишут «Вольтарен», и всё.

Перед тем как лечь спать, я заглянула в папину комнату. Он действительно спал, дыхание было ровным, спокойным.

И я тоже успокоилась и пошла спать.

В восемь утра, идя из туалета, я снова заглянула в его комнату: папа сидел на кровати, обложенный подушками, и раскачивался из стороны в сторону – видимо, спал. И, судя по улыбавшемуся лицу, видел во сне что-то приятное.

Мама на кухне готовила завтрак, а я отправилась досыпать.

Когда снова проснулась, на часах уже было одиннадцать. Папа опять не то спал, не то лежал в забытьи; его дыхание стало шумным и больше напоминало хрип.

Вызвали «скорую». Приехали два фельдшера, потоптались у папиной кровати.

– Тебя звать-то как?
– Анатолий, – без запинки отбарабанил папа.
– Выходит, он не спит? Но почему же тогда не встаёт?

Фельдшеры сделали ЭКГ, померили температуру, осмотрели и поставили диагноз:
– Воспаление лёгких! В больницу! Ищите, кто понесёт носилки.

Теперь, оказывается, это обязанность родственников больного.

Мама накинула куртку и побежала искать дворников.

– А вы пока его оденьте, – обратился ко мне фельдшер.

Легко сказать «оденьте»! Папа мог двигать только руками и вообще не понимал, чего от него хотят.

Фельдшеры, двое рослых, здоровых мужиков, равнодушно смотрели на мои жалкие попытки надеть на папу подгузник. Неожиданно он на мгновение вынырнул из забытья и жалобно посмотрел на меня.

– А где Лида?
– Пошла дворников искать. Сейчас поедем в больницу.

Наконец мама вернулась, приведя с собой дворника-гастарбайтера и молодого русского парня. Увидев фельдшеров, парень заартачился.

– А они почему носилки не могут нести?
– Не твоё дело, – грубо рявкнул фельдшер. – Бери и неси.

«Господи, да они сейчас прямо у постели подерутся!» – испугалась я и малодушно умчалась в прихожую – открывать дверь.

Папа лежал на носилках в своей любимой байковой клетчатой рубашке; на голове – моя детская шерстяная тёмно-синяя шапочка, в которой он обычно спал. Носилки раскачивались, и папа ухватился рукой за их край…

Мама вернулась из больницы только поздно вечером.

– В урологию положили, – устало сообщила она. – Туда, где в первый раз лежал.
– Как в урологию? У него же воспаление лёгких!
– Да нет у него никакого воспаления. Да, и медсёстры сказали, что не будут за ним ухаживать. Пришлось нанять сиделку.

Мы поохали, повозмущались; я обещала маме, что устрою папу в свою больницу – как следует пролечить злосчастную ногу.

– Когда я уходила, папа как-то странно себя вёл, – задумалась мама. – Что-то хотел сказать, но никак у него не получалось. Я ему говорю, что завтра приду, а он вдруг стал руки тянуть то ко мне, то к потолку. Что это значило?
– Да ничего страшного. Полежит, пролечится. Мы хоть отдохнём.

И мы разошлись спать по своим комнатам. А утром нам позвонили из больницы и сообщили, что папа умер. В семь утра. Отдохнули…

Если бы мы только знали, что он умирает! Я бы и в больницу с ним поехала, и всех врачей на уши поставила, и на ночь бы сама осталась. Но для папы уже ничего сейчас сделать нельзя, только для его души…

Кому же пожертвовать эти злосчастные пять тысяч? И тут меня осенило. В храме, куда я иногда забегаю после работы, у самого входа установлены ящики для пожертвований. Желающие могут пожертвовать на храм, на воскресную школу, на восстановление разрушенных церквей, а почти у самого выхода – ящичек, на котором написано «для бедных».

Иногда, уходя, я бросаю туда рублей пятьдесят. Почему бы не пожертвовать больше?

Едва дождавшись конца рабочего дня, выскочила на улицу и помчалась к храму. По дороге снова вспомнила папу…

Через неделю после похорон мы с мамой разбирали папины вещи, сложенные у его кровати, а той же ночью во сне я явственно увидела отца. Он стоял у своей кровати и складывал вещи обратно; потом повернулся ко мне. На его лице читались шок, боль, ужас.

Во сне я помнила, что папа умер, и начала креститься. Папа обиженно покосился на меня: крестится, тут, понимаешь, на родного отца.

Снился он мне и позже, молчаливый, с озабоченным лицом.

Видимо, не всё у него там в порядке. Если бы только я могла ему помочь!

Сжимая в руке пятитысячную купюру, почти вбежала в церковь. В небольшом холле у входа было темно, тихо и прохладно; перед иконами горели свечи; служительница за массивной дубовой стойкой принимала записки за здравие и упокой.

Обычно я сразу направляюсь к ней, но сегодня мне было не до этого. Сегодня моей целью был неприметный ящик в углу, рядом с иконой Николая Чудотворца.

«Для бедных», – прочитала я и остановилась.

Справа от ящика на столе лежала стопка газет одного благотворительного фонда. Я как-то раз, ещё до смерти папы, взяла почитать одну из любопытства. Чего только не просили подопечные фонда!

Балалайку, корову, холодильник (с продуктами), поменять окна, сделать ремонт в квартире.

Одной супружеской паре очень хотелось телевизор в спальню (а то у родителей свой, а у нас нет). Собирали на оплату секций хореографии и фигурного катания, на велосипеды для сестёр-тройняшек (каждой – свой).

Некоторые просили абсолютно всё: продукты питания (в том числе сладости), одежду, канцелярские принадлежности и игрушки, предметы гигиены. Расписывали всё подробно, обстоятельно, как обычно люди составляют списки перед походом в магазин.

Печенье, конфеты, шоколад, чай, сгущёнка, сахар, крупы, соль.

Фломастеры, тетради, пластилин, пеналы, ручки, карандаши, краски, портфель.

Подробно указывались размеры одежды, свои и детей.

И помощи часто просили не матери-одиночки с кучей детей, не инвалиды, а полные семьи, где и детей-то двое-трое, где есть и мать, и отец, и, судя по фотографиям, все здоровы и молоды.

Даже складывалось впечатление, что некоторые люди, вместо того чтобы идти на работу, а потом в магазин за всем необходимым, сразу идут в благотворительный фонд.

У меня вдруг появилось непреодолимое желание убрать 5 тысяч в кошелёк, опустить в ящичек обычные сто рублей, поставить свечку и уйти.

Но ведь есть же где-то семьи, бедные не по причине своей лени или глупости!

О боже, что делать?

Отдать… не отдавать… пожертвовать… не жертвовать…

– Собрала посылку этой семье… Положила вещички, из которых дочка выросла… Кроссовки, комбинезончик… Всё приличное…

Я повернула голову: две женщины тихо разговаривали, стоя у самой двери.

– Отослала. Думала, поблагодарят. А мне в ответ гневное письмо: почему у комбинезончика угол кармашка не пришит? Да и кроссовки пришлите на размер больше и коричневые, а то белые моя дочка не носит!

Женщины возмущённо качали головами, а у меня перед глазами возникла картина…

Зима, раннее утро, семь часов. За окнами темно, пурга. Папа застёгивает пальто, водружает на голову несуразную чёрную меховую шапку и, раскачиваясь из стороны в сторону, направляется к двери – на работу.

Через плечо – сумка с обедом; в руках – спасительная трость.

Я судорожно, на ходу, пытаюсь отскрести с его куртки грязные следы – видимо, папа упал где-то накануне.

И вот, подумала я, мой старенький, больной папа из последних сил ходил на работу для того, чтобы на его деньги какая-то пышущая здоровьем молодуха покупала своим детям кроссовки?

В общем, злополучные 5 тысяч так и лежат у меня в кошельке.

Скажете, я не права? В чём?

Анна АНДРОНОВА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №02, январь 2018 года