Бабушка пришла по мою душу
19.01.2018 17:54
Каждая капля в траве знает свой срок

Бабушка пришла по мою душу– Здесь мой батя лежит, – Николай Иванович показал на скромную могилку. – На девяносто втором году умер. До стольких лет дожил при своих-то болячках!

На табличке виднелась надпись «Шишков Иван Гаврилович, 1.VII.1912 – 27.X.2003».

– А рядом кто? – спросил я знакомого, указав на соседнюю стелу. – Ваша мама?
– Нет, не мама. – Николай расчистил плиту от прелой листвы. – Мама в другом месте лежит, рядом с бабушкой. Тут вот какая история…

Мы сидели в избе у заиндевевшего окошка и пили чай из самовара. Первые заморозки Николай Иванович всегда встречал особой заваркой – с пихтой и поздними лесными травами, так заповедал ему отец.

С Шишковым-младшим я познакомился случайно. Заболел мой отец, и кто-то из мужиков посоветовал достать ему отвар из куманики и ещё нескольких трав. Специфическая вещь, но, говорят, помогает. Да вот только где эту куманику достать? Сколько рынков я обошёл, сколько сайтов излазил – всё без толку.

Один знакомый рассказал, что добыть эту ягоду непросто: она растёт на Севере, но даже опытные заготовщики за сезон собирают всего несколько пригоршней, и это ещё считается большой удачей. Фиолетовая ягодка, которая полезнее и клюквы, и морошки вместе взятых.

Так, расспрашивая о куманике на рынке, я и встретил Иваныча – он как раз ягодой торговал. Разговорились. Потом я стал к нему частенько захаживать. А однажды по осени он пригласил меня к себе в деревню на клюкву. Обещал рассказать историю своей семьи – очень непростую.

– Он же ещё до войны был комсомольским вожаком, – начал Николай Иванович рассказ об отце, разливая по чашкам терпкую смолянистую жидкость. – Сам понимаешь, как в те годы боролись со всем исконным. Кого в Сибирь, кого на выселки. Но одну бабульку, Серафиму Михайловну, долго не трогали. Она считалась первостатейной травницей, знала все травы – и лесные, и луговые, и болотные.

Серафиму чтили. К ней приезжали лечиться со всего района, ни один человек не уходил от неё без помощи. Выпьешь по её совету травяного настоя – как заново родился, здоровее прежнего. Но Серафима не любила суеты. Если уставала от народа, уходила на неделю в лес травы собирать. И всё, ничего не поделаешь. Платком дверную ручку обмотает – значит, нет хозяйки, она на травосборе. И людской поток иссякал.

Поначалу отец её и не замечал. Подумаешь, живёт себе блаженная бабка. В антисоветской агитации не замечена, попов не укрывает, даже в колхозе числится. Но, видимо, пришла разнарядка – покончить с мракобесием на селе. Церковь разрушили ещё в начале тридцатых, батюшку куда-то выслали. Вот бабки и стали собираться в Серафимовой избушке, читать молитвы. Жила она одна, муж погиб в Первую мировую. Денег Михайловна ни с кого не брала, если только кто продукты принесёт, тогда принимала благодарность.

– И что же, раскулачили Серафиму Михайловну? – спросил я. – Выслали?
– Куда там! Не такая она была простая, наша Серафима. Понимала, как сделать, чтобы не попасть на зубок новым властям, для того в колхоз и записалась. Все знали – бабы бегают к Серафиме, но она устраивала всё так, что никто не мог её уличить. А потом Серафима, гляди-ка, и на собраниях появится, и на лекции заезжего агитатора. Да ещё вопросы задаёт: мол, что такое советская власть на селе и как её лучше построить, подскажите, люди добрые. Как такую за хвост взять, если она без пяти минут сельская активистка? Хоть в ячейку записывай.

Вот перед товарищем Шишковым и поставили задачу: раскрыть вражескую сущность тёмной травницы. Отец тогда молодой был, всего двадцать семь годков, но за дело взялся рьяно. Уже подговорил нескольких баб, которые недолюбливали Серафиму. Дело оставалось за малым – вскрыть сам гнойник, вражье логово. Но Серафима будто всё наперёд чувствовала.

Когда к ней в избу нагрянул рейд комсомольцев, все увидели, что бабы сидят и читают какие-то буквари, на стенах – кумачи, Ленин-Сталин-Энгельс-Маркс. Так что пришлось властям вместо ареста выписать грамоту Серафиме за помощь в ликвидации безграмотности. Смех!

– А отца за это наказали? – поинтересовался я.
– Не так, чтобы очень, но карьера у него из-за того случая поначалу не заладилась, – продолжил Иваныч. – Затаил он на Серафиму нешуточную злобу. Отец не был большим начальником, это уже потом, когда началась война, его временно поставили председателем колхоза, пока не забрали на фронт. Но там уже всем стало не до Серафимы. А вскоре и для церкви вышло послабление.

Вернулся отец с войны, его снова выбрали председателем. И стал он гадить Серафиме – трудодни не засчитывал, пытался выжить из села. А спустя несколько лет его перевели на должность районного партсекретаря. И хотя крови Серафимы никто больше не требовал, этот вопрос для папы давно стал личным. Что самое поганое – доносы на бабку строчил.

Долгое время не получалось вытурить Серафиму из деревни. Когда при Хрущёве началась антирелигиозная кампания, хотели было выслать травницу как антисоциальный элемент, однако дело закрыли за недостаточностью улик. Но однажды отец её всё-таки выгнал, добился своего.

– За иконы, что ли?
– Нет, за другое. Серафима Михайловна славилась не только как травница, но ещё и как лучшая самогонщица. Её самогон на травах был такой душистый и мягкий, что даже близко похожего не найти. Вот батя за самогоноварение и довёл Серафиму до цугундера. Хотя она никогда не торговала самогонкой, ей дали по максимуму – пять лет с конфискацией имущества.

Бабушка отсидела полный срок, от звонка до звонка. Серафима вернулась в родную деревню, а жить ей негде – дом отдали колхозу, там уже жила другая семья. Что делать? Серафиме помогли деревенские бабы, собрали ей в дорогу, кто чем богат, поплакали и отправили в город.

Мыкалась Серафима и по вокзалам, и по подъездам, ночевала где придётся. Не знаю, сколько лет она так жила, только потом у кого-то из баб освободилась лачуга на самом краю деревни – так, жилая пристройка, переделанная из сарая. Нашли они Серафиму в городе, привезли в родные места. Старушка по-прежнему всех лечила, принимала, но уже не так часто, как в прежние годы. Очень уставала.

Тем временем Иван Шишков пошёл в гору. Наконец-то его перевели в город, а потом и в областной центр. Одно время даже прочили во вторые секретари. И дальше бы Иван Гаврилович поднимался по партийной лестнице, если бы не болезнь. У него диагностировали опухоль кишечника третьей стадии. Конечно же, бросили на лечение всю мощь тогдашней медицины, доступной партработникам.

Полежал отец и в ведомственных больницах, и в закрытых санаториях. Перенёс несколько операций, но только всё без толку; опухоль вроде отступала, а потом снова принималась пожирать организм. В конце концов медики развели руками и отправили батю умирать домой. А он попросился в деревню. «Не хочу, – говорит, – подыхать в каменном мешке. В избе хочу». Так его моя мама и привезла в деревню, еле живого, жёлтого. Он уже почти не разговаривал.

И вот как-то раз отец лежал совсем один – мать суетилась на дворе. Вдруг слышит – скрипят половицы. Нашёл в себе силы, повернул голову, а это Серафима! Идёт прямо к нему, а в руках держит деревянную миску.

– Зина, помоги, – прошипел батя от ужаса. – По мою душу чёртова ведьма пришла. Мстить хочет!

Как раз в тот момент мать вернулась в избу – и тоже оторопела. Серафима передала ей миску, сказала:
– Дай ему этот отвар, пусть сегодня весь выпьет. Я потом ещё сделаю.
– Гони её, она отравит меня, – хрипел отец, а мама не знала, что и делать.
– Пои его, не бойся, – повторила бабушка. – Иначе помрёт.
– Не буду эту отраву пить! – протестовал Иван.
– Ванечка, надо выпить, – уговаривала мама. – Терять уже нечего.

Как Иван Гаврилович ни сопротивлялся, сил у него не хватало с матушкой бороться. Влила мама Зина ему в рот бабкино пойло – по глотку потихоньку всё и выпил. Потом Серафима приходила ещё несколько раз, приносила новый отвар и другие травы, какие-то порошки. Велела давать с водой.

Цвет лица у папы стал улучшаться примерно через неделю. Появился румянец, отступили острые боли, вернулся аппетит. А через месяц-другой он почувствовал, как возвращаются силы. Чего уж там Серафима ему намешала – она так и не сказала, сколько мать ни спрашивала. Только велела употреблять снадобье утром и вечером, точно в определённые часы.

Батя вспоминал, как пришёл в домик Серафимы на отшибе. Она сидела у стола со старенькой керосинкой, разбирала травы. Упал ей в ноги и только и смог сказать: «Прости, мать! За всё прости!» А она и ответила: «Бог простит, а я всегда с Богом». Сколько у нас было сбережений на книжке – всё хотел отдать травнице, но только она не взяла ни копейки. Лишь попросила новую керосинку и кое-какую посуду. И строго запретила кому-либо рассказывать о том, что произошло. Посоветовались отец с матерью – решили отдать ей наш деревенский дом, чтобы больше в старой халупе не ютилась, а самим в город вернуться. Насилу уговорили бабушку.

Но отцу не давала покоя мысль: как эта полуграмотная женщина вытащила его с того света, куда он уже ступил одной ногой? Что же приготовила, какой настой? Иван Гаврилович начал наезжать к Серафиме, просить раскрыть тайну. А она – ни в какую!

– Не созрел ты ещё, Иван, чтобы это знание принять, – отвечала травница. – Хотя средство, что вернуло тебя на свет Божий, очень простое и лежит у всех под ногами. Но придёт время, и ваши врачи догадаются и сильно тогда удивятся – как же всё просто было.
– Почему же ты не откроешь его учёным? – спросил Иван Гаврилович. – Сколько людей можно спасти!

Серафима Михайловна покачала головой.

– Учёные к этому тоже не готовы. Найдутся такие, которые начнут наживаться на чужом горе. Рано пока.
– Бабушка, ну хоть что-нибудь расскажи! – умолял Иван травницу. – Век Бога за тебя молить буду. Сам все леса на коленках проползу, если нужно будет, помогать тебе стану. Соберу травы, какие скажешь.

Серафима усмехнулась.

– Ну раз так, тогда будешь учиться травы читать. А для этого вместе будем в лес ходить.

Что Серафима показывала отцу, неизвестно. Часто он приезжал в деревню и пропадал по лесам вместе со старой травницей. Смешно даже – одному шестьдесят, другой – под девяносто, а они как зайчики прыгают по опушкам, что-то ищут, собирают. У Серафимы сил уже было мало, так что батя и правда очень ей помогал.

Нам подробности он никогда не открывал. Редко, после бани, под настроение вспомнит бабушку: «Вот, бывало, Серафима меня в лесу и учит: «Каждая капля сока в траве знает свой срок. Только скот и неразумные люди щиплют траву как придётся. Мы же берём её в строгий черёд. Бывает, на полчаса опоздал со сбором – трава не даст эффекта, сок уже изменился, сорвал чуть раньше – опять не то. Сок равно чувствует и движение луны, и дыхание матери-земли, и солнечный луч – всё на свете».

Серафима Михайловна часто говорила, что сама она почти ничего не знает – так, балуется. А вот травницы, которые учили её, те знали травы по-настоящему.

Была у бабушки Серафимы ещё одна маленькая тайна – та самая травная самогонка, душистая, как луг. Мало кому она давала её попробовать, но отца нередко угощала. Тот как попробует, чуть ли не стонет: «Баба Серафима, ну хоть этот ларчик приоткрой? Как ты делаешь такой самогон? Вроде бы я уже все твои травы в округе знаю, всё перепробовал, а у меня такой не получается!»

Серафима только посмеивалась. Но под конец жизни смягчилась. «Ладно, – говорит, – когда помирать стану, позову тебя, тогда и открою. И про самогонку, и ещё кое-что».

Однажды какие-то знакомые пригласили отца в гости в столицу, а он забыл оставить матери их адрес и телефон. Уехал, а в это время как раз позвонили из деревни, сообщили, что Серафима отходит, зовёт Ивана попрощаться и передать кое-что на словах. Но где же его искать? Когда отец вернулся из Москвы, было уже поздно – померла Серафима. Так и не успела поделиться своими секретами.

После её смерти батя прожил ещё долго. Травное искусство, что смог, передал мне. А похоронить себя завещал рядом с могилой Серафимы и больше ни в каком другом месте. Так и лежат по соседству Иван Гаврилович и Серафима Михайловна, словно самые родные люди. А между ними трава растёт.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Имена и фамилия изменены
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №02, январь 2018 года