Топот балерин
30.01.2018 15:46
Топот балеринЯ, закутанная, как фриц в 1941 году, сижу на диване, поджав ноги в валенках на шерстяной носок. Плохо топят. До батарей, как до остывающего покойника, неприятно дотронуться.

Рядом в позе, предполагающей фотосессию, расположилась Талия. Но она похожа не на фрица, а на модель, демонстрирующую на подиуме серию «Русская зима – 2018».

На ногах у Талии беленькие пушистые унты. Сама одета в отороченную песцом, вышитую стразами меховую душегрейку. Только кокошника не хватает.

Что ни говорите, а очень много значит, когда женщина следит за собой, до конца остаётся женщиной.

Унизывает опухшие пальцы перстнями. Вдевает в страшненькие, оттянутые тестяными шишками мочки ушей драгоценные камни. Вешает на грудь – вернее, на её отсутствие, на тощую впалость, – дорогую бижутерию.

Настоящая женщина заботится не об узелке с тёмненьким «смёртным», как её сверстницы. Больше всего её беспокоит, чтобы и после ухода она выглядела, как дорогая кукла в коробке.

А потому заранее согласовывает, обсуждает с подружками последний наряд и грим. Укладку волос, косметику. Тон румян, теней и губной помады. Лак на ногтях. Щебечет, делает наброски, фантазирует, перебирает альбомные фото. Оживлённо дискутирует, волнуется… Шум, гам, писк, хохот.

Неважно, кто первой из подружек окажется в кукольной коробке.

В её разбухшей записной книжке рядом с контактами личного врача, парикмахерши, закройщицы, косметички, массажистки – появляется новый, очень важный телефон: танатокосметолога.

Кто не знает, Танатос – бог смерти.

До совершеннолетия она звалась Надеждой. Красивое, мощное, одухотворённое русское имя.

– Фу, – морщилась Талия, тогда ещё Надежда. – Не имя, а лозунг. Твёрдое, грубое, неженственное. Революционное (привет Надежде Крупской). Шкрябает слух, как наждачная бумага. В нём есть что-то от железной дороги. От зала ожидания. Сочетание букв «ж» и «д».

Наде нравилось мягкое «ля». Оля, например. Юлия – ещё лучше, грациознее. Но заезженно. Талия – самое то. Богиня изящества, прелести и красоты.

Мы тогда только подружились. Я услужливо подсказывала:
– Тогда логично поменять и фамилию. На Тонкую, допустим. Или на Божественную. На Изумительную! В крайнем случае – Осиную. Или вот: выступает Талия Рюмочная! Звучит?
– Ай, вечно ты со своими смешками.

Фамилию Талия взяла от первого мужа. Тоже ничего: Генералова.

Талия (для меня просто Талька) – профессиональная балерина. Окончила областное хореографическое училище. Не прима. Хотя ах как смотрелась бы полуметровыми буквами на афише и заглавными – в программке. ТАЛИЯ ГЕНЕРАЛОВА. И – статуэточная, фарфоровая фигурка на одной ножке.

И очень было обидно, что цветной кругляшок прожектора преследовал и догонял Одетту-Одиллию, Жизель, Раймонду и Сильфиду. Кого угодно, с их килограммами театральной штукатурки на лице и клацающими пластмассовыми ресницами – только не прелестницу Талию.

Она танцевала в кордебалете. В вульгарной подтанцовке.

Большей частью переминалась с фигурантками на заднем плане. Вместе со всеми, как болванчик, послушно поворачивала головку вслед за солистками – задаваками и воображалами.

Служила живой картиной в полутёмной глубине сцены. Практически декорацией.

Талия доставала мне билет в первый ряд: у самой оркестровой ямы, в партере. Звучит пышно – а на самом деле сидишь, задрав голову, до ломоты и онемения в шейных позвонках. Любуешься красной от напряжения, жирной вздрагивающей лысиной дирижёра.

Я высматривала свою подружку в цветной плюшевой пыльной полутьме. Нам порой удавалось «переговариваться» глазами.

Декорации замирали, оживали, шевелились, раскачивались.

Срывались с места, перебегали на цыпочках, меняли позиции. Как там: амбуате, ан-деор, па-де-бурре? Я не сильна в балетных терминах, которыми небрежно сыпала Талия.

Но было удивительно, как такие тонюсенькие, эфирные, воздушные тельца производят сотрясение сцены и топоток. Ну, не топот – тупое козье постукивание. Его хорошо слышишь в первом ряду даже сквозь гром и звон оркестра. Очень отвлекает.

Когда невесомая Фея Драже, исполняя главную партию, свивала и развивала гибкий стан, быстрой ножкой била ножку и летела, как пух от уст Эола, по сцене нашего старенького театра – сколоченные между собой пласты из деревянных половиц под ней тяжко вздыхали и прогибались.

Талия приносила домой истрёпанные пуанты. Жаловалась, что за месяц их рвётся по три пары.

Брала цыганскую иглу и принималась штопать тупой, как валенок, грязный кончик туфельки. Из-под розового атласа виднелась неприглядная изнанка: лопнувший, растрескавшийся картон.

Становилось понятно, каким изнуряющим, грубым физическим, мужичьим трудом даётся эта обманчивая воздушность.

– О чём ты, какая эстетика, какая одухотворённость! Сказки для дурочек.

Из Талькиных воспоминаний об учёбе самое жгучее – чувство голода и холода. И страшного одиночества.

В училище элементарная дедовщина. Если кого невзлюбят и девчонка окажется слабачкой – затравят. Стойкий оловянный солдатик – вот кем должна быть танцовщица.

– Вечно мёрзли. Вставали затемно. Бесконечные экзерсисы: до упада, до полуобморока. В зале холод собачий. Вспотеешь – озноб. Вспотеешь – озноб… Травмы – привычное дело, как для портнихи палец иголкой уколоть.

Для педагога мы – кусок мяса. Комок костей, сухожилий и мышц. Щупает холодными медицинскими пальцами, давит грубо, больно мнёт. Прислушивается: разогрелись ли, растянулись ли, разработались?

Сделаешь оплошность – палочкой, палочкой: по спине, ноге, руке, плечу. Щипки – очень больно. Кричит, как цыган на лошадь: «Норов, кураж! Где кураж, я спрашиваю, бегемотиха?!» Только слёзы носом втянешь…

Среди зрителей сидел юноша. Не сводил с неё глаз. Во время представления держал сложенные перед грудью ладони, будто молился на икону. Брал одно и то же место в одном и том же ряду.

– Я в восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте вы, маэстро! – подхватывала я.
– Ай, вечно ты со своими смешками!

И, значит, юноша этот держал в руке непременно одну розу. Не простую, а райскую: сорт «эден роуз». Откуда-то прознал, что это любимый цветок Талии.

От волнения терзал несчастное растение. Потом смущённо клал у её ног на сцене нечто жалкое, вялое, комканное: в мятом целлофане, со сломанным стеблем, с осыпавшимися наполовину лепестками.

Шубы? Бриллианты? Откуда, балда, у студента-то?

Они влюбились: прекрасная Талия и юноша с фамилией Генералов и коммунальным именем Юра. Была бедная, но шумная и трескучая студенческая вечеринка в общежитии для будущих инженеров: там учился жених.

Вечер немного омрачил скандал. Молодой уже тогда показал скверный, неуживчивый характер. Приревновал невесту к одному гостю, москвичу, – вот дурак.

Спохватился, что Талии давно нет рядом. Вышел в коридор, спустился на лестничную клетку. А московский гость и невеста целуются! Фата валяется у мусоропровода на полу.

Выскочили дружки жениха, мордобой, визг. Московского гостя с позором изгнали, навешав тумаков.

На прелестную, слегка помятую невесту водрузили слегка запачканную фату. Вернули на законное место возле жениха. Со вздутым, покусанным, пламенеющим ротиком она была ещё обворожительнее.

Тогда ведь ещё не кололи в губы всякую дрянь: вроде силикона, гиалуронки и ботокса. Их прекрасно заменяли жаркие и долгие поцелуи взасос.

Талия рассказывала, как она просыпалась рядом с Юркой и первым делом начинала рыдать. От чего? От невыносимости счастья. От несправедливости, что когда-нибудь оно кончится: всё на свете имеет конец. От страха, что однажды явится разгневанный Бог и скажет, что ошибся адресом. Посылка, туго набитая любовью, полагалась другим адресатам, а вовсе не Талии и Юрию Генераловым. Или скажет: «За всё в жизни надо платить». И назовёт совершенно неподъёмную, невообразимую цену.

А то вдруг Талька воображала похороны. Юрка умер… Лежит в длинном гробу – весь такой, со своими расчёсанными байроновскими кудрями, в расстёгнутой на груди белой шёлковой рубашке.

– С чего он вдруг бы помер?
– Ай, ты ничего не понимаешь.

Талька зарыдает, кинется на тело и будет умолять зарыть её вместе с Юркой. А если не зароют, она тут же и выпьет из пузырька яду.
Всё это она говорила очень серьёзно, глядя куда-то вдаль, крепко, судорожно тиская мои руки. А хватка у балерин, несмотря на субтильность их стебельковых ручек, – железная, как у штангистов. Месяц синяки отходили.

Однажды Талия в лёгоньком сарафане-«солнышке» порхала по тротуару, ножки не касались земли. Все оглядывались и улыбались, даже женщины.

Она пробегала мимо старинного деревянного дома в центре города. Окна в доме были прозрачными, помытыми к майским праздникам. Талия любовалась собой в каждом окне. Перед одним остановилась. Стала прихорашиваться, кокетничать и причепуриваться, как Оксана из «Ночи перед Рождеством». Крутилась обезьянкой, приседала, раскланивалась, делала книксены. Кружилась, чтобы марлевая юбка-«солнышко» вздувалась парашютом и прохладно опадала вокруг ножек.

В окне возник дядька. Ему, наверное, до чёртиков надоели заглядывавшие в низкое окно прохожие. Он приблизился и показал Тальке крупный, увесистый волосатый кулак.

До того дядька брился в глубине комнаты. Половина морды у него была в пышной мыльной бороде.

Талька показала Карабасу-Барабасу розовый язычок, расхохоталась. Крутанулась ещё разок, на прощание выполнила арабеск, антраша – и унеслась прочь, как мимолётное виденье. И весь день у неё было замечательное настроение.

Потом как-то городская администрация устроила для балетных фуршет. На Талии было коротенькое свободное платьице-пеньюар в стиле Эдиты Пьехи.

Через весь зал с бокалом шампанского и большой шоколадкой, осклабясь, к ней шёл Карабас-Барабас. Представьте, он оказался главным городским архитектором. И они с Талькой с удовольствием посмеялись над недавним маленьким оконным происшествием.

Талькины длинные, будто нарисованные глаза лукаво сияли. Взмахи Дюймовочкиных ресниц обдували внезапно побагровевшее, как пережжённый кирпич, лицо архитектора.

Он стал вторым Талькиным мужем.

– А откуда, думаешь, эта огромная квартира в престижном районе?
– Но как же Юра?
– Он разъярился! Обещал убить, задушить, зарезать. Поставил мне фингал. Ну и угодил в каталажку на пятнадцать суток, – беспечно махнула ручкой Талия. – Меня больше тяготило, что – вообрази – даже после отсидки он продолжал таскаться в театр. И брал то же место в том же ряду.

Началась перестройка. Областной балет превратился в Магомета. В смысле, раз гора не идёт к Магомету – Магомет идёт к горе. Раз зритель не рвался в театр – театру приходилось искать зрителя.

Кордебалет в полном составе выдавили из обоймы. Сказали: «До пенсии протянуть хотите – зарабатывайте». А пенсия в сорок лет.

В одной поездке Талии повезло: оказалась одна в купе. Проснулась, когда солнышко уже было высоко. Напротив сидит совершенно чужой, не из их труппы, мужчина. Какая наглость со стороны проводника!

Непрошеный пассажир читает газету «Звезда». На столе янтарными солнышками катаются лимоны. Стоит чёрная непочатая бутылка коньяка, пять звёздочек.

На крючке на плечиках висит тугой душистый китель. Виден погон с тремя крупными звёздами. Настоящий полковник. Сам мужчина переодет в домашнее, в мягкие брюки и тонкий свитер.

Всё это зоркая Талия углядела одним глазком из-под одеяла. Прямо перед её носом находились полуобнажённые руки, рукава поддёрнуты и закатаны по локоть.

Кисти крупные, сильные, красивые. Талия никогда не встречала у мужчин таких больших и при этом безупречно изваянных, выразительных рук. При таких руках ничего остального не надо.

Золотые солнечные лучи выбиваются из-под вздрагивающей пыльной плюшевой занавески. Поблёскивают на руке редкие золотистые волоски, пускают солнечных зайчиков золотые часы. Деликатно-тонкое, как нить, золотое кольцо на безымянном пальце.

Она вдруг представила в этих прекрасных руках, в больших ладонях, в ровных, длинных пианистических пальцах – не газету «Звезда», а свои грудки… Которые по размеру идеально вписывались в ладони, вот будто были создана для них.

Захотелось немедленно примерить. Ладони к груди.

Развестись он не мог. Полетели бы к чёрту карьера, академия, московская служебная квартира, московский гарнизон. Хотя ради еженощного, ежеутреннего, ежевечернего и даже – если бы позволяла служба – ежечасного обладания Талькой бросил бы всё. Страстный был человек.

– А других не держим, – кокетливо мурлыкнула Талька.

Потом у Талии был скандальный роман со знаменитым композитором…

А Юра Генералов так и не женился. На свою беду, оказался однолюб. Исхудал, бедный, постарел. Хранил верность в надежде, что Талия вернётся. Да кто ему виноват? Как можно до седых волос быть таким наивным? И разве стоит серьёзно относиться к первому браку?

Первый брак – он и есть первый. Пробный, ошибочный, на котором учатся. Первый шаг. Первый блин, который комом. Первая рюмка, которая колом…

Он воспитывал их общего сынишку. Талька с трудом высидела с младенцем три месяца, почувствовав себя заживо закопанной в живую могилу. Заточённой в жуткую мрачную тюрьму, сырую и пахучую от кислых влажных пелёнок.

Грудь даже не пришлось перетягивать: молока у Талии было мало, высасывалось туго – только дразнить ребёнка и портить махонький и нежный ЖКТ. Сразу перешли на смеси. И, топнула ножкой Талия, никаких «няньканий» и «ручек» – после замучаешься.

И что это ещё за темнота в спальне, задёрнутые шторы и шёпоты, пока младенец спит? Современный продвинутый ребёнок должен приучаться спать при ярком дневном свете и громких разговорах. Эдак он всех взрослых потом построит, наплачемся! Заставит ходить на цыпочках, жить по его распорядку, плясать под его дудку.

Разбалуете, а Талии его перевоспитывать!

И какать можно на газетки, чтобы не пачкать и не стирать пелёнки и подгузники. А что такого? Аккуратненько взять за ножки и – приподнять попку, чтобы не запачкалась. Потом грязные газетки вытянуть и выбросить.

Юрка однажды пришёл с работы. Голенький малыш заходится криком на столе, на гладкой холодной бумажной поверхности. На попке отпечатались чёрные буковки. И таким же криком исходит злая, покрасневшая юная жена. Отодвинул её (довольно грубо) и приказал, чтобы она к сыну не приближалась и не притрагивалась. А кормление, стирку и глажку он берёт на себя.

– Ой-ой-ой, очень надо, – уязвлённо сказала Талька. – Куда ты денешься. Ночью сам ко мне приползёшь.

И была права. Под утро Юрка, убаюкав сына, с повинной головой прилёг с краешка. Просил прощения у самой сладенькой, самой родненькой, уютненькой, самой узенькой, самой-самой… Поломалась, пофыркала – и простила.

А сидеть с сыном вызвали Талькину мать из деревни.

Финансирование культуры в области продолжало хромать на обе ноги. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? Ну, пусть не пристреливают – гоняют по заштатным городкам.
Теперь это был танцевальный ансамбль «Рябинушка». На афишах для блезиру начертано «Rjabinushka». Не «Берёзка», конечно, но около того.
И уж там по праву солировала Талька.

Она прибывала в родной город шумно и бурно, как праздник. Привозила сыну чемодан игрушек, купленных второпях, в последний момент, в близлежащем «Детском мире» или вокзальном киоске.

Однажды выступали в северной области, кишащей исправительными колониями. Поклонник из местных авторитетов преподнёс ей… пистолет.

– Макарыч. Не боись: чистый как слеза, в розыске не числится. Держи, отпрыску подаришь.

Она тогда уже развелась и с Юркой, и с архитектором, и с композитором. Архитектор оставил квартиру, композитор – танцевальные аранжировки.

Один Юрка оставался головной болью. Преследовал, зудел, клялся в вечной любви.

В тот приезд Талию с сыном пригласила подруга на день рождения. У них дети сверстники. Как всегда, Талия была одета интересней всех и имела успех. Женщины повалили в прихожую рассматривать расшитую бисером югославскую дублёнку.

– С оптовой базы начсклада привёз, бросил под ноги. Вышивала сама. Прямо в купе… Посадила оркестровых прокалывать шилом дырочки, они и рады стараться…

Рассказывала ахающим женщинам, как выступала перед нефтяниками в клубе (бараке). Клуб был забит до дверей, только что на потолке гроздьями не висели. Как в бане, плавал кислый влажный махорочный пар – из сотен жарких усатых и безусых ртов. Стены переливались инеем в свете голых электрических лампочек, будто посыпанные толчёными в пыль бриллиантами.

И морозным вологодским инеем сверкали Талькины снегуркины кружева, и бешено мелькали в фуэте обнажённые сверкавшие ножки. Зал ревел от восторга.

…– Талия, ты, вообще, с катушек съехала? – подруга с ужасом брезгливо держала в руках отобранный у мальчишек травмат.

Выяснилось: сын, паршивец, его тайком притащил с собой, чтобы похвастаться перед именинником. Тут же тянул ручонки и хныкал Мелкий – младший ребёнок подруги.

Талька вкатила сыну здоровенную затрещину.

– Папе скажу! Танцорка-шестёрка! – крикнул сын. Явно бабушкино наущение. Сам бы не додумался.

Подруга унесла пистолет, спрятала в спальне в надёжном месте, на верхней полке в шкафу. Мужу ничего не сказала: он у неё на мальчишеские шалости был крутенёк. А над Мелким любимчиком так просто трясся.

Застолье продолжалось. Когда из детской раздался хлопок, плоский какой-то, жестяной, и на выстрел-то не похожий, – и звон стекла, – все на некоторое время тупо застыли.

Потом, топча друг друга, рванули в детскую.

Мелкий стоял ошеломлённый, в слезах, от страха бросив тяжёлый пистолет подальше.

Полчаса назад он умолял старшего брата дать ему подержать «пистик», но его высмеяли и прогнали. Тогда он подсмотрел, как мама прячет вожделенную игрушку. Дождался, когда все отвлеклись. Подтащил стул, на стул поставил табуретку. Встал на цыпочки, выкопал из белья пистолет… Взвёл курок, как видел в фильмах. Наверняка крутил, целился в зеркало, шпионски прищурив глазёнки. Картинно приставлял к груди, заглядывал в дуло, жал на спусковой крючок…

Подруга за минуту поседела. Муж, разобравшись, в чём дело, сначала почернел от хлынувшей в лицо крови, после побелел от гнева. Молча швырнул курткой в Талькиного сына, в Тальку – её дублёнкой. Молча же вытолкал их вон из квартиры. Вслед швырнул пистолет.

– И чтоб духу вашего. Никогда. Чтоб дорогу забыли.

Они брели в темноте, голодные, униженные, опозоренные.

Талька думала, что дело добром не кончится. Что она в постоянных разъездах, а бабушка явно не справляется с воспитанием внука.

В прошлый приезд Тальку вызывала молоденькая учительница словесности Татьяна Ефремовна, она же классный руководитель сына. Покраснев, развернула его тетрадь. Первую страницу украшала иллюстрация к поэме Лермонтова «Мцыри». Под строчками «Своё оружие воткнуть и там два раза повернуть» был изображён, судя по всему, сам хозяин тетради – обнажённый мускулистый, гибкий красавец. И страстно сплёлся он не с пантерой, а с нарисованной Татьяной Ефремовной.

– Что вы прикажете с этим делать? – не поднимая лица, спросила классная руководительница. Тоненькие чистые пальчики, щипля тетрадку, дрожали. Очаровательные оттопыренные ушки пылали. Совсем ещё девчонка, как таких берут в учителя?

Действительно, надо что-то предпринимать. Парень отбивается от рук. Отправить его, вместе с дурными наклонностями и пистолетом, к папаше, Юрке Генералову. Пускай разбирается с кровинушкой. Тем более он снова жил бобылём.

Как-то напился. Подкараулив Тальку на остановке, упал на колени, прямо на затоптанный, заплёванный асфальт, в грязную лужу. Обнимал колени, при всех умолял, чтобы она вернулась, что не может жить без неё.

– Да-а. Вот это любовь! Как в кино! – заворожённо и завистливо выдохнул народ, ожидавший автобуса.

Талька с негодованием выдралась из его рук.
– Не ломай комедию, шут гороховый!

Юрка встал, отряхнул брюки. Отвёл взгляд в даль туманную, синюю, бензиновую. Как о давно решённом деле – спокойно, тускло, скучно пообещал:
– А ведь ты допрыгаешься у меня. Я ведь тебя убью.

Так сказал, что Тальку передёрнуло. Она, конечно, мечтала исполнять в балете ведущие партии – и чтобы Дон Хосе вонзал большой фольговый кинжал в подпрыгнувшую грудь… И чтобы Отелло смыкал мощные руки на её трепыхавшейся тёплой шейке… Но не в жизни же – на сцене!

И – господи, какая же она балда! О чём думала, когда отправляла к нему сына и сунула в спортивную сумку завёрнутый в футболку пистолет? Который, по закону жанра, должен был в последнем акте выстрелить.
А у Тальки завёлся новый амант, моложе её на пятнадцать лет, тренер областной хоккейной команды. На жадные расспросы подружек: «И как?» – хмыкала небрежно и исчерпывающе: «Гигант».

Этюд назывался «Царевна Лебедь и Коршун», интерпретация «Сказки о царе Салтане».

Талия в платьице из лебяжьего пуха (куриный, наклеенный на ткань), в тюрбане с раскачивающимся пером неведомой птицы, мелко семенила своими ножками в белых колготках (па-де-бурре). Вокруг неё кружились, охраняя, прочие лебёдки. За кулисами Коршун в чёрном трико готовился к выходу, разминал мускулистые ноги.

Талька сцепилась руками с подружкой в менуэте. Та, тяжело дыша, шепнула: «Твой сегодня совсем бешеный». И указала глазами.

В своём ряду сидел Юрка, сунув руку за лацкан выходного пиджака. И за весь вечер ни разу не вынул её оттуда. И не сводил с Тальки глаз. Какой сумрачный, остановившийся взгляд у него был!

Коршун по рассохшимся, скрипевшим половицам подбежал к Тальке, обхватил, завертел. Хищно и торжествующе поднял добычу высоко над головой, плотоядно скаля в улыбке лошадиные зубы. Она прелестно изогнулась, безвольно обвисла, обмякла тряпочкой в его руках. Юрка весь подался вперёд. Не вынимая, впрочем, руки из-за пазухи.

– Твой благоверный совсем сбрендил, – это сказала другая лебёдка. Она подхватила упавшую Тальку и увела дальше от Коршуна. Тот бесновался, зависал в широких прыжках в повороте в поисках исчезнувшей жертвы.
Тальку заперли в уборной. Вахтёр по телефону вызывал милицейский наряд.

Публика, похлопав положенное время и покричав дежурное «браво», хлынула к выходу. Юрка предсказуемо начал продираться сквозь человеческий поток к сцене, к рабочему выходу. Танцовщицы боязливо набились в бухгалтерию – не потому, что там безопасней, а откуда хорошо просматривался коридор. Зрелище обещало быть захватывающим.

Юрке (с рукой за пазухой!) дали беспрепятственно войти. Тут на него навалилась прибывшая группа захвата, повязала. За оказанное при задержании сопротивление от души надавали тумаков.

По законам жанра Талька столкнулась с Юркой в тесном коридорчике нос к носу, когда его с заломленными руками вели к выходу, в «буханку». Из-за свороченной скулы на неё сверкнул его заплывший глаз. Белая парадная рубашка и выходной костюм были запачканы и порваны. Из разбитого, разбухшего носа капала кровь.

Она опустила глаза и боязливо проскользила-просеменила мимо.

– Главное, его обезоружили, – облегчённо вздыхаю я. – А то валялась бы, как чеховская Оленька, застреленная Камышевым. Или зарезанная навахой Кармен Н-ского уезда.
– А никакой навахи не было! – пожимает худыми балетными плечами Талька. – И пистолета тоже! Знаешь, что вытащили у Юрки из-за пазухи? Цветок в целлофане! Райскую розу: точнее, то, что от бедняжки осталось. Жалкую, переломанную, мятую, с осыпавшейся головкой. По ней ходили, топтали, отшвырнули в угол…
– И не знали, что это и есть главный вещдок, – задумчиво говорю я.
– И не знали, что это и есть главный вещдок, – послушно, попугайчиком, повторяет Талька.

Звонок в дверь. Принесли глянцевый каталог новейших дизайнерских гробов. Мужских шестигранников-саркофагов, благородных, сдержанных тёмных тонов, с тяжёлыми витыми позолоченными ручками, из лакированного дуба. Женских – игрушечных, легкомысленных, нежнейших голубых, лиловых, салатовых расцветок. Внутри уютных гнёздышек взбиты в крутую пену жемчужные кружева. Трогательно поблёскивают перламутром подушки, зовут преклонить прелестные головки и сомкнуть веки в сладком вечным сне.

Ей нравится узкий округлый гробик с изящно вытянутым мыском, обтянутый розовым атласом. Крышка крест-накрест перевита лентами. Напоминает балетную туфельку.

Талия хохочет: сегодня у неё встреча с гробовщиком, директором ритуального агентства. Вдовец, старый дурак, сразу положил на неё глаз. Преподнёс красивую корзину, полную белых хризантем. Не исключено, что позаимствовал из крематория, у какого-нибудь покойничка.

Талия щебечет, порхает у зеркала. Придирчиво всматривается в своё не единожды распоротое и искусно ушитое, свежеподтянутое личико. Мерит на себя что-то пышное, воздушное, цвета зефира. Похожа на побитую жизнью бабочку. Пригрело солнце – и она встрепенулась, ожила, расправила истрепавшиеся хрупкие крылышки.

Низенький пузатый гробовщик с почтенно сложенными на брюшке лапками, в белой манишке, в чёрном блестящем фраке – уже сидит в липком прочном домике. Поблёскивая выпуклыми блестящими восемью глазками, ждёт своего часа тихо, упорно, терпеливо.

Эй, Талька, вернись, не встречайся с гробовщиком! Не ходи на свидание со Смертью!

Не слушает, заливисто хохочет:
– Ай, вечно ты со своими!..

Машет ручкой, разбегается, летит в восхитительном гран па-де-ша… И тает за углом в снопе золотистого солнечного света, как в луче прожектора – чтобы исполнить самую важную, самую главную в своей жизни, последнюю сольную роль.

Надежда НЕЛИДОВА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №04, январь 2018 года