Бессмертная Прокопьевна
20.02.2018 15:32
БессмертнаяСобрался Николай с молодой женой Прокопьевной в баню. Идут чинно под ручку, со свёртками чистого белья под мышкой. И уже издали видят в банном запотевшем окошке размытый, тусклый огонёк. И мелькание голого тела, и шум льющейся воды, и яростные шлепки веника: моется кто-то в баньке.

Сначала Николай подумал: брат это его, не сказавшись, решил первый пар снять. А там незнакомый мужик. Мужик смутился, но не так чтобы очень. Сполоснулся, вышел в предбанник, неохотно натянул порты, рубаху. Только Николай с Прокопьевной разделись, нырнули в низенькое чёрное огнедышащее жерло – стук-постук в дверь. Два мужика, и тоже не с их деревни.

– А, так тут занято, – бочком-бочком развернулись и ушли. При этом вроде как похабно, погано ухмыльнулись.

Моются, значит, муж с женой молчком – а в дверь то и дело стукоток. Как к себе домой. По двое, по трое чужаков сунутся, пожмут плечами, усмехнутся и разворачиваются. Даже кунпанией, человек шесть со своими вениками: засмеялись нехорошо, подмигнули и ушли.

Домылись они с Прокопьевной кое-как… И тут Николай проснулся. И, глядя на матицу и яростно расчёсывая железные мозоли на чёрных заскорузлых ладонях, стал ломать голову, обдумывать сон. Встал, ходит. День думает, ночь думает, неделю думает. Мрачнее тучи, почернел лицом.

И додумал. Далеко не ходи, смысл-то на поверхности лежит: это ж бойкая молодая жена ему изменяет! Пользуются его законной «банькой» все кому не лень: и по одному, и по трое, и кунпанией. И смеются над ним, Николаем, за его спиной.
Эта догадка дошла до Николая среди ночи. Сбросил он тогда Прокопьевну с койки, плясал на ней ногами, молотил поленом.

Председатель утром грюкнул кнутовищем в окно, клича в поле заводилу, молодушку-веселушку Прокопьевну. Но увидел её лежавшую ничком, чёрную как уголь – отшатнулся. И пошёл прочь, оглядываясь и крутя головой, крякая и вдумчиво хлопая кнутовищем по кирзачу. Муж супругу поучил – что ж, видно, за дело. Люби жену как душу, тряси как грушу.

А Николаю это дело глянулось, и начал он трясти Прокопьевну каждую ночь. А чтобы разогреться, вспоминал ту баньку. И Прокопьевна приноровилась и уже от колхозных работ не отлынивала, а только платком кутала лицо. А на теле синяки – не велико горе: не видно.

В этом месте Вичка, супя бровки, резонно спросила: отчего Прокопьевну не защитили её дети? А Прокопьевне оттого Бог и не дал ребятишек. Шестнадцать раз залуплялись – и шестнадцать раз из-за папкиных тумаков не могли уцепиться в битом брюхе.

И не узнать стало в скрюченной старушонке недавнюю певунью и хохотунью Прокопьевну. А ведь за весёлость и беззаботный, лёгкий нрав и приметил её Николай.

Сколь после войны было добрых женщин. На гулянках блюли себя, важно сидели сиднем, как квашни: чтоб соседки не осудили. А невеличка Прокопьевна – и-их! – выскочила в круг, топнула изношенным лаптешком, завертелась так, что худая рубашонка пузырём надулась. Завизжала:
– Мой милёнок как телёнок,
Только разница одна…

Статный Николай – ещё на гимнастёрке не выгорели следы погон – не утерпел, расправил усы – и пошёл, и пошёл выделывать кренделя вокруг крутившейся юлой маленькой плясуньи.

Выскочила за сарай обмахнуть пылавшее лицо… В темноте её нетерпеливо, грубо схватили за плечи, тряхнули так, что запрокинулась голова, – и жаркими резиновыми губами в губы… Ну что. Её грех: сомлела, изнемогла Прокопьевна. Тут же за сараем и дала Николаю.

– Чего дала? – не поняла Вичка.
– Себя, боле и дать было нечего, разве что исподницу.

Вичка представила, как молодая Прокопьевна доверчиво протягивает Николаю ладошку. Разжимает – а в ней крошечная Прокопьевна, как из киндер-сюрприза, чисто Дюймовочка. И он жадно и бережно – сдует горячим дыханием такую махонькую! – уносит добычу домой.

После банного сна он ей в упрёк ставил: что вот так, прямо за сараем, сразу… Ну и что, что девушкой оказалась. Не зря в деревне за глаза, усмехаясь, назвали Прокопьевну «сахарным ободком». Да ведь, собака, за его-то любовь бешеную, ненормальную, с цепи сорвавшуюся, так и прозвали. Посреди дня в поле, посреди народа сгребёт, ровно медведь, – и тащит в лес…

Вичке не надо говорить про любовь и ревность – эти чувства ей хорошо известны. У них в садике все мальчики влюблены в хроменькую девочку. А весной в группе появился новенький – черноглазый кудрявый мальчик. Одно слово «но-вень-кий» – приятно холодит язык, как мятная конфетка!

В утреннике главную роль дали мальчику, потому что у него оказалась самая активная мама. Она сшила из детского розового атласного одеяла толстую накидку. Хоботом был шланг от пылесоса, сзади приделали тугую пружинку. Получился поросячий хвостик, хотя мальчик был Розовым слоном.

На сцене девочки-баобабы раскачивались, махали руками-ветками и открывали рот под песенку из музыкальных колонок. Слон ничего не делал, а только неуклюже топал ногами и мотал хоботом-шлангом. Когда слон прислонился к стене и стал серым, мама взмахнула – и набросила на него тёмную кисею.

Зал бурно захлопал: так это было красиво! И ахнула Вичка, которая держала на палке картонное солнце: оно окрашивало кожу слона в розовый цвет.

Все девочки влюбились в Розового слона, а Вичка даже подралась за него.

– Дивно! Одеялко-то ново? – покачала головой Прокопьевна. – Ишь, атласно одеяло для баловства кромсать…

Прокопьевна похожа на грецкий орешек. Личико сморщенное, костяное и серое. Ушки как ореховые скорлупки. Кулачки твёрдые и высохшие, как ядрышки ореха. Волосы на затылке зашпилены в крошечный грецкий орех.

– Поражаюсь этим деревенским старухам-долгожительницам, – пыхает папироской баба Дора. – В войну пахали как лошади. На фермах месили ледяную жижу – вечный ревматизм. Питались гнилой картошкой – сплошной крахмал, холестерин, пророщенной рожью – ростки ядовитые. Всю жизнь пили здешнюю воду – врачи её запретили: одно железо. Вся деревня мучается от камней в почках.

А грыжи от надсады, а криминальные аборты в грязи… На днях захожу к ней в избу – невыносимый угар, аж синё. Закрывают печи рано, экономят драгоценные дрова. (Виктория, если Прокопьевна печку топит – не заходи! Я у ней пять минут побыла – голова раскололась.) И так всю жизнь! И живут до ста лет!

Странные эти взрослые, хуже маленьких детей, пойми их. Баба Дора приходит в ужас и говорит, что Вичке нужно срочно худеть. Что в её баб-Дорином детстве таких обзывали «жиртрестом».

А Прокопьевна залюбовалась, умилилась Вичкой. Особенно одобрила пухлые ножки: «Ишь, кругленьки, беленьки, ровно яблочки!» А бабу Дору не одобрила: «Сухопарая, чёрная, носастая, чисто ведьма. Больная она у вас, ле чё?»

Увидела, как баба Дора вытряхивала из яркого блестящего пакета в сковороду комок мороженых китайских мидий – и плюнула. Сказала, что в деревне эти ракушки называют перловицами, и ели их в войну в большой голод, и то бабы блевали. И она наковыряет в речке целый таз бесплатных перловиц. Свежих и не воняющих голимой хлоркой, как эти магазинные.

Баба Дора  и Вичка приехали в деревню вместо дачи: укрепить и оздоровить будущую первоклассницу Вичку. Вернее, приплыли на катере – белом, гладком, гудящем и вибрирующем, как стиральная машина.

Когда сошли на берег, баба Дора усадила Вичку у камер хранения, а сама пошла узнать расписание. К ячейке, оглядываясь, подошёл длинный дядька. Набрал код, вытащил неполную бутылку водки и варёную картошку. Снова оглянулся, отхлебнул, сморщился, откусил от картошки – и захлопнул ячейку.

– Несчастный мужик, – прокомментировала баба Дора, которой Вичка рассказала увиденное. – До чего жена довела.

А дядька поднялся по той же улице и вошёл в дом, где собрались жить баба Дора и Вичка. Только в другую половину. А к бабе Доре и Вичке радушно выплыла жена, хозяйка. Личико мелкое, мышиное – а тело медведицы, ноги слоновьи, как столбы. У неё было три брюшка: одно на своём месте, а два других брюшка покойно лежали на груди в мешочках лифчика, просвечивали сквозь халат.

Если бы она играла роль бабушки Розового слонёнка – даже бы одеяла не пришлось набрасывать. Хозяйка велела звать её баба Нина.

Утром Вичка вышла во двор, жмурясь от деревенского беспризорного солнца, которое ни в одном месте не заслоняли многоэтажные дома. На крылечке соседней избы сидела игрушечная старушка, держала на коленях стеклянную банку. А в банке – живой гусёнок! Вичка так поразилась, что прямо по грядкам протопала к чудесной старушке.

– А что вы делаете?
– Гусёнка выпариваю. Слабенький, пусть греется на солнышке. Вишь, здоровается с тобой.

Зеленоватый комочек пуха вытянул из банки шею и запищал.

– Ой, а можно, я его на руки возьму?

Гусёнок оказался невесомый и плюшевый, тыкался в Вичкины губы клювиком – целовался. Его хотелось затискать.

Рядом пришедший в гости баб-Нинин кот равнодушно отворачивался от гусёнка и щурился, чтобы не поддаваться на провокацию. Дома-то он обычно сидел на окнах: наблюдал за жизнью на улице, за воробьями, за пробегавшими собаками. Как будто смотрел телевизор, цветной широкоэкранный, три-дэ, в режиме онлайн. Иногда, чтобы не пропустить интересный кадр, перепрыгивал на другое окно: переключал канал.

– Кот гусёнка не съест?
– Небось не съест. У, жмурится, ирод. Весь в хозяйку.

Нинке (бабе Нине) Прокопьевна до сих пор не могла простить жестокую обиду: та её моложе, а всю жизнь пенсию получала семьдесят рублей. А Прокопьевна – семнадцать рублей пятьдесят копеек. Хотя она ломала на ферме и стёрла в кровь хребёт и руки – а Нинка всю жизнь просидела на толстой жопе в леспромхозовской конторе.

– Баба Дора, давай допивай скорее свой кефир. Ровно неживая пьёшь.

Вичка называет кефиром густой, горький чёрный кофе. Если крепкий чай называют чефиром, то, по логике, кофе – кефир. Вичка нетерпеливо топает ножкой: торопится отнести гусёнку гостинец – пакетик с рассыпчатой пшённой кашей от завтрака.
– Гусёнок-то наш… – откликается Прокопьевна. – Помер, в ограде прикопала. Не жилец оказался.

Вичка поворачивается и идёт, спотыкаясь, прямо по грядкам. От беззвучных рыданий сотрясается пухлая грудка, подпрыгивает тугой мячик круглого живота под джинсовым сарафанчиком. Прокопьевна находит её у забора, уже выплакавшую горе, философски насупившую красные опухшие бровки.

– Прокопьевна, а мы тоже умрём?
– Не, девка. Это только гусята помирают.
– Вот и врунья. Все умирают.
– Все помирают, а мы с тобой нет. Эвон я сколь живу. Столь и не живут вовсе. Посчитай, сколь у меня морщин? Сколь морщин – столько и лет.

А почему бы и нет, размышляет Вичка. Возраст деревьев тоже определяют по кольцам-морщинам. Прокопьевна лукаво зажмурилась, подставила свой грецкий орешек. Вичка стала считать – сбилась на полусотне. А дальше она не умеет считать.

Всё правда, Прокопьевна родилась тысячи лет назад. До бабы Доры, до Ленина и до царя. В промежутке была война с кричавшими от голода коровами. А до этого летали греческие боги с телами упитанных розовых младенцев, бродили мамонты, полз грязный ледник толщиной с десятиэтажный дом, горели смрадные костры с миниатюрными красавицами ведьмами… И всё это видела бессмертная Прокопьевна.

– И мама пусть не умирает, ладно? И бабушка Дора.
– Вот и ладно. Вот и не реви.

– Дора Ильинична. Это, конечно, не моё дело, – тактично замялась в дверях баба Нина. – Но вы бы правнучку свою остерегли. Ходит к этой… каторжной. Как мёдом намазано. А та и радая, приваживает изо всех сил. Тюремщица.
Бабу Дору трудно испугать.
– Тюремщица? Война, колоски?
– Кабы колоски. Мужа убила. Топором. Говорили, – баба Нина перешла на шёпот, – будто гулящая она была жёнка, порченая. Сахарным ободком не зря прозвали. Дыма без огня не бывает. Семнадцать лет как один день отгудела. И ведь стыда хватило в деревню вернуться. Так вы бы, Дора Ильинична, подальше от неё правнучку-то. Не ровён час. Старуха, а до сих пор сама курам головы рубит. Рука не дрогнет. А я, – пожаловалась, – как кровь увижу – прямо давление подпрыгивает.

Вичка вбежала в дом, хохоча, ноги в серо-зелёных разводах от тины. С Прокопьевной набирали в речке перловиц. А на пороге сложенные чемоданы.

Баба Дора воспитывает Вичку по новому методу: разговаривает как с ровней, подробно объясняя свои действия и поступки. Усадила Вичку напротив, рассказала услышанное от хозяйки. И ещё – что Вичку засмеют в садике. Нахваталась диалектизмов, через слово: «ровно» «чисто», «гру». И – один к одному – звонила мама: достала Вичке путёвку в детский санаторий. И хватит ныть, спать пора, катер в шесть утра.

Утром тёти-Нинин муж мелко засеменит, перебирая ногами, таща чемоданы на пристань… Предвкушая встречу с заветной ячейкой в камере хранения…

Напрасно Вичка прыгала вокруг бабы Доры и пыталась объяснить.

Как маленькая Прокопьевна почуяла свой смёртный час. «Ну, ведьма сладкая, допрыгалась: убивать тебя буду».

Только и выставила махонькие ручки навстречу колуну, с которым надвигался осклабившийся Николай. При взмахе остро отточенный, но слабо насаженный топор соскользнул с рассохшегося топорища (не до хозяйства было в последнее время Николаю). Совершил в воздухе кульбит – и врубился остриём в затылок – самому Николаю! Следователь посмеялся: ничего умнее не могла придумать?

Насколько ночью всё выглядит по-другому, чем днём. Солнечный день кажется гулким и неправдоподобно далёким, нереальным. Дома и сараи отбрасывают огромные чёрные тени, как горы.

Вичка смотрела с мамой по телевизору ужастики. И мама сказала: чтоб не испугаться, нужно в самый страшный момент запеть песенку, любую. Ну и вышел конфуз. Вичка дрожавшим голосом запела про любимого Розового слона.

Тут прямо во весь экран с громким звуком: «В-вух!» – высунулось привидение. От неожиданности из Вички предательски вырвалась горячая струйка и обмочила трусики. А всё потому, что пока рот был напряжён от пения – нижняя-то дырочка оказалась не подготовленной, расслабленной.

Вот и избушка Прокопьевны, с которой необходимо попрощаться перед отъездом. Ура, не заперто! Пахучие тесные сени. Войлочная драная дверь, будто об неё точили когти кошки. Скрипучие половицы, рассохшиеся, как топорище… Не надо об этом думать.

Заполошно стучат ходики. В темноте белеет холодильник. Недавно была гроза. Во время одной особенно трескучей молнии холодильник всхлипнул, затрясся и отключился. Прокопьевна погрозила ему пальцем, трижды поплевала, перекрестила – холодильник вздрогнул, ожил и зашумел, заработал.

У окна под игрушечным лоскутным одеялом на коечке виднеется кучка тряпья.

– Прокопьевна! – робко зовёт Вичка.

Кучка не шевелится. В лунном свете полуоткрыт стеклянный глаз, мёртво торчит костяной носик. Вичка дотрагивается и в ужасе отдёргивает руку. Прижимает стиснутые кулачки ко рту – и отступает, пятится к дверям. Всюду смерть, и ничего уже не исправить, и никогда не взойдёт солнце. Умрёт Вичка, умрут мама и баба Дора. И только на пустой земле, шевеля сухую траву, будут тоскливо голосить ветра голосом Витаса.

В эту минуту слышится тонкий носовой свист.

– Чё, чё ты? – тряпичная кучка с голосом Прокопьевны шевелится, кашляет, садится, свесив ножки. – Дрожишь вся, испугалась? Не реви, айда сюда, укутаю… Думала, омманула, померла? Небось, вон она я, никуда не делась. Живая, жива-ая… – и грецкие орешки щёчек мелко трясутся в добродушном смехе.

Надежда НЕЛИДОВА,
г. Глазов, Удмуртия
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №07, февраль 2018 года