Война для тебя закончилась
27.04.2018 15:24
Этот немец и правда какой-то дурак

Война для тебя закончиласьМоему дяде Эдуарду Васильевичу скоро стукнет восемьдесят, он живёт в Курске. Дядька рассказывал много историй о своей молодости – он исколесил всю страну, побывал на стройках века, повидал рассветы в Ашхабаде и закаты на Ангаре. Но больше всего мне запомнилась одна история, которую дяде в своё время поведал покойный тесть.

Николай Фёдорович прошёл всю войну, служил в разведке. Был человеком немногословным, а уж о том, что пережил в окопах, и вовсе не любил вспоминать. Но однажды дяде каким-то чудом удалось его разговорить. Хотя почему чудом? Всё произошло как бы само собой.

– Мы держали пасеку, здесь, совсем недалеко от Курска, – начал дядя рассказ. – Год точно не помню, но в начале семидесятых медосбор случился небывалый. И так на недостаток мёда не жаловались, но в то лето он вышел особенно вкусным: пряный, лёгкий.

Мы с тётей Клавой пригласили тестя на чай, попробовать новый урожай. Ради такого дела я и за бутылочкой сбегал – Николай Фёдорович уважал коньяк. Пришёл тесть, какой-то измождённый, хотя он тогда был ещё совсем не старый, лет шестидесяти пяти.

Фёдорович выпил чаю, попробовал нашего медку – порозовел, закряхтел от удовольствия. «Ох, – говорит, – такой мёд давно не пробовал, ещё с войны». Потом выпил рюмочку, другую, совсем просветлел. И что-то потянуло деда на военные воспоминания. Я мешать ему не хотел, даже Клаве подал знак: мол, не маячь перед глазами, иди лучше в дом.

– Один случай запомнил на всю жизнь, – рассказывал Николай Фёдорович. – Лето сорок четвёртого, как раз начало Белорусской операции. Немцы уже были, конечно, не те, но временами огрызались сильно, иногда даже прорывали фронт, да и фюрер дал им приказ – не отступать. Нас, разведчиков, тогда как только не гоняли.

Мы воевали под Могилёвом, где фриц дрался особенно упорно. Оборона у него там была хорошая, так просто, с кондачка, не возьмёшь. Но потихоньку наша стала брать – погнали мы немцев. Они отвечали при первой же возможности: или переходят в контрнаступление, или отступают. И вот посылают нас, разведчиков, взять языка в одной деревне, где у фрицев штаб дислоцировался. А накануне в тех местах шли тяжёлые бои – то мы немцам наваляем, то они нам отвечают.

В группе было шестеро. Нами командовал Иван Алексеевич, старший лейтенант, мужик жёсткий и очень храбрый. Сколько раз смотрел смерти в глаза, не перечесть. С Иваном спорить было не принято, но и ходили мы под ним как под Богом. В тот раз почему-то выдвинулись без него, так начальство распорядилось. Командиром стал заместитель Ивана по разведгруппе, младший лейтенант Никитин.

Вышли мы на заре в летних маскхалатах. Всё сделали как полагается: скрытно подошли к деревне, залегли в кустарнике у обочины. Лежим, наблюдаем. Никитин смотрит в бинокль, но ничего интересного не происходит. Так, по мелочи: то баба пройдёт, то собака. Ни машин, ни грузовиков. Пара солдат мелькнула, и всё. В общем, никакой особой активности, говорящей о расположении штаба в деревне, пока не обнаружили. А время уже к обеду.

– Вот что, братцы, – говорит нам Никитин, – ситуация неясная. Но предполагаю, что штаб всё ещё здесь. До вечера мы здесь торчать не можем, подойдём ближе.

Выдвинулись совсем близко к домам. Послали двоих в обход разузнать, что там и как. Снова залегли в бурьяне, ждём. Бойцы вернулись, доложили: в деревне никого, только две подводы стоят и два солдата. Ни скопления противника, ни штаба – ничего. Тут уж и Никитин стал нервничать, оно и понятно: очень нам не хотелось возвращаться назад с пустыми руками. А тут такая осечка!

Наконец и мы увидели две гружёные телеги, каждая запряжена парой лошадей, на одной сидит фриц с винтовкой. А вдали уже слышны взрывы – где-то идёт бой, может, всего в пяти-семи километрах. И тут немец на телеге кого-то позвал. Ругался, показывал на часы, затем махнул рукой, тронул поводья и уехал. Что делать? Лежим, ждём.

Потом и второй возничий объявился. Это был долговязый худой фриц без пилотки, с копной жёлто-соломенных волос. Он подошёл к своей подводе, отвязал одну из лошадей и подвёл к ближайшему дому. Ступил на крыльцо, постучал в дверь. Открыла бабка в белом платке. Фриц показал ей на лошадку. Бабка побежала к савраске, увела за сарай. Происходило что-то совсем непонятное.

Немец немного подождал. Бабка вскоре вышла с крынкой. Захватчик малость пригубил и взял что-то, прислонённое к стене сарая. Мы никак не могли разглядеть – мешали деревья. Потом фриц направился в нашу сторону. Глядим: а у него коса на плече!

Вышел этот соломенный человек за околицу, на лужок, и давай косить. Мы оторопели – никак не ожидали увидеть немца, косящего траву. Тут, понимаешь, эвакуация идёт по полной программе, этому Гансу драпать бы поскорее за своим более смышлёным товарищем, а он чего делает?

И знаешь, Эдик, больше всего меня поразило в этом немце его спокойствие. Представь себе: уже совсем близко идёт бой, наши подходят, а он косит себе и в ус не дует. Я видел его лицо в бинокль: мне даже показалось – немец слегка улыбался, словно попал в свою стихию. И косил правильно, хлёстко так, почти по-нашему, вжик! – с оттяжкой, вжик! – снова отвод. Как будто век прожил в этой деревне.

– А чего он косит-то? – спросил командира сержант Степанов. – Почему не бежит?
– А вот сейчас и узнаем, – хмыкнул Никитин. – На безрыбье и рак рыба, берём его, хлопцы. Только тихо – мало ли, вдруг там засада.

Мы аккуратно подошли к фрицу, спрятались в высокой траве. А он нас и не замечает – косит себе, только соломенный чуб трясётся. Окружили незаметно, бросились на этого косаря втроём – остальные бойцы прикрывали наши спины на всякий пожарный случай. Раз! Заломили немцу руки, связали, обыскали. Оружия при нём не было. Нам тогда ещё показалось, будто он даже и не понял, что случилось.

Поразило лицо фрица: сухое, обветренное, на вид ему было за сорок. И ещё странно – погоны рядового, нетипично для такого возраста. Фюрер к концу войны ни званий для своих вояк не жалел, ни наград, особенно для ветеранов, а у этого – ничего на мундире, пусто. То ли проштрафившийся, то ли просто идиот какой-то.

– Кто ещё из ваших в деревне? – спросил Никитин пленного по-немецки.
– Никого, только я, – ответил тот. – Я из хозчасти, подводы увожу.

По удостоверению немца всё сходилось.

– А зачем ты бабе лошадь отдал? – продолжал Никитин. – И почему траву косишь, а не за своими бежишь?
– Мне и одной хватит, а тётке плохо без лошади, – пояснил фриц. – И так у них нет ничего.
– Жалостливый, значит? – ухмыльнулся Никитин. – Небось, когда сюда топал, жалостливым не был.
– Я правду говорю, – сказал немец и опустил голову.
– Хорошо. Ну а косишь-то зачем? И для кого? – продолжил допрос командир.
– Мужиков нет в деревне, а сено бабам нужно, – ответил хозяйственник. – Я сам из деревни, знаю, что это такое.

Никитин снял пилотку, утёр намокший лоб.

– Я, братцы, даже не знаю, что делать, – сказал командир, – странный какой-то фриц. Никогда такого не видел, чтобы фрицы не бежали от нас, а сено косили. Да ещё лошадок возвращали бабам.
– Всё равно больше никого нет, – пожал плечами Степанов.
– Ладно, берём с собой, – кивнул Никитин. – Только сначала подводу проверим.
– Всё, закончилась для тебя война, паря, – хохотнул Степанов и хлопнул пленного по спине.

Мы осторожно подошли к телеге. Она была загружена какими-то ящиками и мешками. Степанов вскрыл ножом крышку одного ящика, затем другого, третьего. Там лежали слесарные инструменты, мотки проволоки, промасленные тряпки, какие-то запчасти. Ничего съестного не было.

– А где же его оружие? – удивился Никитин, заметив, что ни винтовки, ни автомата нигде не видно. – Во ист дайн гевер? (Где твоё оружие?) – повторил он вопрос фрицу.
– Ауф андерен карен. (Осталась на другой телеге.)
– Да ты и впрямь дурак! – Никитин плюнул под ноги. – Всё, пошли!

Долго мы тащили этого любителя сельского труда, соблюдая все предосторожности. Хотя и понимали, что никакого толку от наших усилий, скорее всего, не будет. Ну ни черта не знает фриц! Нам офицер нужен, а не немецкий деревенский балбес, да ещё с косой в руках вместо винтовки.

Ладно, притащили связанного по рукам и ногам фрица в расположение части, а там нас встречает Иван Алексеевич.

– Это что за чудо? А где офицер, вашу мать!
– Единственный, кто был, – пояснил Никитин. – Из хозчасти. Траву бабам косил. Дурень какой-то. Эх, на денёк бы раньше туда нагрянуть!
– Какую ещё траву? – рассвирепел комвзвода. – Документы! Где твой штаб? Расположение?

Никитин перевёл.

– Я ничего не знаю, – ответил немец. – Всех ещё вчера эвакуировали, а нас сегодня.

И он едва заметно улыбнулся. Иван сжал губы.

– И на кой вы это дерьмо на себе тащили всю дорогу? – выругался он на нас. – Выводите его!

Мы вытащили фрица из землянки. Дальше всё произошло очень быстро, мы даже сообразить не могли. Иван вытащил из кобуры пистолет и выстрелил немцу в голову. Соломенный упал на землю. Я так и запомнил застывшую на его лице придурковатую улыбку в струйках свежей крови.

Всякое мы повидали на войне, Эдик. Бывало и так, что не могли возиться с «языком» – ни тащить к нашим, ни тем более отпускать нельзя. Не раз я слышал, как «язык» умолял: «Найн! Битте!» – а его в расход. Разведгруппа не имеет права обнаружить себя раньше времени. Это суровая военная необходимость, тут не до высоких материй. Но одно дело – в боевой обстановке, а тут, можно сказать, в тылу…

Никто из нас не мог осудить Ивана, не было у нас так принято. И в рапортах мы об этом случае ничего не написали. Так и сообщили: «Убит при попытке к бегству и завладению оружием». Просто и доступно для начальства.

Конечно, на выстрел тогда сбежались штабные, караульные, солдаты из интендантской роты, но никто не видел, что именно произошло. Обычный случай на войне, которых великое множество.

Я даже не могу сказать, что мне было жалко этого фрица. Кто знает, кем он был в начале войны? Что творил, и почему такого старого вояку сослали в хозблок? Но в этот раз у нас у всех кошки скребли на душе. Мы смотрели друг на друга и отворачивали взгляд. Кем бы ни оказался тот Ганс, убивать пленного неправильно. Но Степанов оказался прав: для этого фрица война действительно закончилась, и даже быстрее, чем мы все могли предположить.

Обычно после таких происшествий участников долго мурыжит Особый отдел, однако тогда всем было не до Ивана. Он проторчал у особистов не больше получаса, потом с нас взяли рапорты, и всё. Впереди ждало масштабное наступление, тут уже не до соломенных фрицев и гансов. «А ведь лошадку он тётке и на самом деле отвязал», – зачем-то шепнул перед отбоем Степанов и отвернулся к стенке.

Через несколько дней нам снова пришлось вспомнить про этого фрица. Во время наступления наша рота подверглась миномётному обстрелу противника. Мины ложились неаккуратно, стороной – видно, немцы спешили и били впопыхах. И только одна достигла цели.

Нас раскидало взрывом по сторонам. Лишь Иван Алексеевич смотрел на свои окровавленные культи – ему оторвало обе руки. Ни у меня, ни у Степанова, ни у кого из ребят – ни царапинки, так, лишь оглушило маленько. Ивана увезли в госпиталь, где он умер от потери крови. Мы помянули командира молча. Никаких слов не произносили. Почему-то не хотелось ничего говорить.

Так мы прослужили вместе до конца войны. Но про фрица с соломенными волосами и про нашего командира больше никогда не вспоминали. Как отрезало. Слишком страшно было то, что мы видели своими глазами. Война взяла своё.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Фото: ТАСС

Опубликовано в №16, апрель 2018 года