СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Любовь, измена Как мы выдавали Славку замуж
Как мы выдавали Славку замуж
02.05.2018 00:00
Как мыБыл на нашем актёрском курсе мальчик Слава. Хорошенький – маленький, беленький, кудрявенький, эдакий херувимчик! И на зависть всем он первым среди нас стал сниматься в кино. Но было в его внешности и поведении нечто такое, какая-то особая двусмысленность, о чём говорили шёпотом и с придыханием.

Некоторые мои однокурсники тогда самостоятельно

поставили спектакль «Портрет Дориана Грея», где основой сюжета являлся не пресловутый портрет, а непростые отношения Дориана и лорда Генри. А я скромно играла классику, Софью из «Горя от ума», но и здесь у некоторых отчаянных реформаторов театра возник вопрос: а почему горничная Лиза так трагически переживает роман хозяйки с Молчалиным? Наверняка влюблена в Софью и ревнует.

Слава богу, дальше этих крамольных рассуждений наши режиссёры не пошли. Мы учились уже на четвёртом курсе, лениво ходили на лекции, кое-как сдавали экзамены, играли дипломные спектакли в учебном театре и на малой сцене Свердловского ТЮЗа, настроение у всех было паршивое. На дворе стоял 1992 год, в стране развал, безденежье и почти голод.

Единственной отдушиной стал бывший Музей комсомола, в нём при поддержке американского консульства открылся Культурный центр. Там устраивали выставки, организовывали концерты, показывали классику и новинки американского кино. И всё такое необычное, удивительное, ранее невиданное, да ещё и бесплатно! Как уж тут молодому неокрепшему созданию не влюбиться раз и навсегда в «благословенную» Америку. По вечерам во всех комнатах театрального общежития надрывались динамики, звучал брутальный голос Бутусова: «Гудбай, Америка, где я не был никогда! Нас так долго учили любить твои запретные плоды!» А студенты печально пили чай без сахара, смолили «Приму» и рассуждали: «Валить надо. В Америку. Вот где жизнь. И Голливуд!»

Славику, как всегда, повезло. На какой-то выставке в бывшем Музее комсомола он познакомился с девушкой Патрицией, личной помощницей американского атташе по культуре. Роман развивался стремительно. Славик всё реже появлялся на лекциях и репетициях, а ночевать в общежитии вообще перестал. Как-то раз явился он достаточно поздно, ослепительный и блестящий: кроссовки «Адидас», джинсы «Ливайс», ветровка с американским флагом во всю спину… Мы в это время толкались на общей кухне, кто-то варил супчик из пакетика, кто-то пытался сотворить нечто съедобное из картошки и капусты, сдобрив всё остатками майонеза. Славик поставил на стол пластиковый пакет с ковбоем Мальборо и, как фокусник, принялся извлекать призы: бутылка виски, импортные сигареты, кока-кола в баночках, чипсы, жевательные конфетки, арахисовое масло.

– Жрите! – милостиво махнул рукой Славик. – И поздравьте меня. Я женюсь!

Мы от всей души жрали и поздравляли. Вот уж свезло так свезло!

– А неплохо было бы и с молодой познакомиться, – заметил староста курса, Андрюха. – Мы ж должны знать, в какие руки малыша отдаём.
– Патриция завтра на утренний спектакль придёт, – отозвался Славик. – Вы уж ведите себя по-человечески.

На следующий день мы играли «Мэри Поппинс». Славик исполнял роль «мраморного мальчика»: обмазанный белилами, в одной набедренной повязке, он стоял на высоком постаменте и прижимал к груди фанерного дельфина. А мы всем курсом пялились из-за кулис на девчонку, которая сидела в первом ряду.

– Страшная какая, – презрительно фыркнула красотка Юлька.
– На пони похожа, – добавила будущая заслуженная артистка Иванова. – И что он в ней нашёл?
– Ясно что, Америку, – снисходительно отозвался староста Андрюха.

Если честно, назвать Патрицию хорошенькой действительно трудно. Густые тёмные волосы небрежно заколоты и торчат во все стороны, пышная чёлка нависает над массивной оправой очков, нос крупный, но ещё крупнее нижняя челюсть. Да уж, тут грим не поможет, только пластика.

После спектакля Славик пригласил невесту за кулисы. Патриция вошла быстро, запнулась о высокий порожек гримёрки, чуть не упала и весело рассмеялась.

– Я есть такой неуклюжий медведиха. Мне очень нарвался спектакль! Вы все есть красавые и таланые! Меня звать Пати!

Всё это было сказано по-русски, но с таким произношением, что понять её оказалось сложно. Зато улыбалась она так доверчиво и искренне, что усомниться в сказанном было нельзя. А ещё из-под уродливых очков сияли неподдельным восторгом огромные тёмные глаза. Мы сразу простили Пати всё – внешность маленькой лошадки, рождение в американском «раю» и неправильные ударения во всех русских словах.

Через месяц Пати заявила любимому, что хочет перебраться из апартаментов, которое для неё снимало посольство, в студенческое общежитие. Она желает понять и постичь «русскую идею», людей и быт. Славик долго упирался, но согласился. Пати вместе со всеми варила на кухне макароны, в очередь мыла туалеты и коридоры, участвовала в разгульных вечеринках, стала значительно лучше говорить по-русски и научилась материться. Добрее и благороднее существа я не встречала! Патриция всегда была готова помочь, выслушать, успокоить, найти правильные слова и сказать что-нибудь очень простое, но самое необходимое. Все её любили!

А долгожданный день свадьбы приближался. Славик принялся бегать по комнатам и заговорщицки шептать: «Вы про меня особенно не распространяйтесь». Все лишь плечами пожимали – каждый сам кузнец своего несчастья. Зашёл Славка и ко мне.

– Оль, я тебе сигаретки принёс, «Морро». Ты же недавно опять курить начала.

Четыре года, оберегая свои драгоценные голосовые связки, я отчаянно боролась с никотиновой зависимостью, но на пике выпускных экзаменов – сорвалась.

– Знаешь, есть у тебя отвратная привычка, – осторожно начал Славик, – правду-матку  рубить. Сколько у тебя уже неприятностей из-за этого было!

Я блаженно затянулась сигареткой, она была длинненькая, коричневая, ароматная, с ментолом.

– Вы с Пати как бы дружите. Но ведь и мы с тобой тоже друзья! Ты ей ничего не скажешь?

Честно говоря, со Славиком мы не были особенно близки, я больше общалась с его соседом по комнате, Васей. Мы постоянно репетировали какие-то этюды, вечерами просиживали за долгими беседами об искусстве, да ещё играли Софью и Чацкого.

– А что именно не говорить? – поинтересовалась я.
– Ну, это… как бы… – замялся Славик, но быстро нашёлся: – У Васи спроси!
– Ща! Побегу по общаге сплетни собирать! Вася мне партнёр, но не сексуальный, а сценический, – рявкнула я. – Забирай свои сигареты и вали!

На свадьбу своей сотрудницы консульский отдел выделил средства: угощение, транспорт, цветы, шары и прочую ерунду. Регистрация пройдёт на их территории в присутствии консула и атташе по культуре. Сотрудников загса заблаговременно доставят на авто. Церемонию будут освещать местные СМИ как значимое политическое событие. Россиянин и американка сочетаются узами брака, а значит, в любви и согласии станут развиваться взаимоотношения между нашими странами. Вечером – праздничный банкет в лучшем ресторане города.

Накануне события мы сделали Пати пробный макияж и причёску, примерили платье, изящные туфельки, прикололи фату. Вроде бы очень даже ничего! Из комнаты, где кучковались наши мальчики, слышались крики, гитарный перебор и звон стаканов.

– Мальчишник у них, – мрачно констатировала будущая заслуженная артистка Иванова.
– А что есть «мальчишник»? – полюбопытствовала Пати.
– Это когда парень перед свадьбой прощается со свободной жизнью, – пояснила Юлька. – Но на некоторых это не действует! До конца дней гуляют, кобели.
– О! Это не есть хорошо, – искренне возмутилась Пати. – Слава так не будет, я знаю! А как девушки в России прощаются со свободой?
– Поют и плачут. Для некоторых под венец идти как в тюрьму, – объяснила я, опираясь на личный опыт. – Девичник называется.
– О! Я тоже хочу «девичник»! Петь и плакать! – воскликнула Пати, и тёмные глаза влажно заблестели.

Желание невесты – закон. Притащили из ванной тазик, налили в него тёпленькой водички, порвали наволочку на тряпки.

– Пати, раздевайся, лезь в таз! – скомандовала я. – Мыть тебя будем. И косу девичью расплетать.

Что-то подобное всплыло в памяти из фильма «Как царь Пётр арапа женил», там тётушки тёрли героиню тряпицами, чесали распущенные волосы и пели страдания. Пати дважды повторять не пришлось, она моментально скинула одежду и шагнула в таз.

– Проша, ты мамкой будешь. Начинай страдания, и чтоб со слезами.

У моей подруги и однокурсницы Ольги Прохватыло таланта было, как у двух Фаин Раневских. Она лишь длинно выдохнула: «Ух!» – и сразу же в исступлении заголосила:
– Доченька моя родненькая, жемчужинка моя, да на кого же ты свою мамку старую оставляешь!
– А почему всегда Проше главная роль? – возмутилась будущая заслуженная артистка Иванова. – Я тоже хочу быть матерью!
– Тёткой будешь. Они поют. Ты ж самая голосистая! – задушила я ещё не родившийся конфликт.

Иванова гордо кивнула и с чувством запела: «Когда вырастешь большая, отдадут тя замуж, во деревню чужую, во деревню глухую. А поутру там дождь, дождь. До полуночи – дождь, дождь. А парни там бьются, топорами секутся…»
Лирические героини Леночка и Танечка тёрли Патрицию тряпочками и плакали, сначала тихо, а потом всё громче и громче. Драматическая Юлька вошла в раж, вскрикнула, схватилась за ножницы и попыталась отстричь Патриции длинные волосы.

– Стой! – едва успела взвизгнуть я. – Мы замуж её отдаём, а не в монастырь!
– Ой, доченька, ягодка моя! Да как же я без тебя! Не забывай мамку свою! – голосила Проша.

Патриция дрожала как осиновый лист, но из образа не выходила. И вместе со всеми пела о страданиях тонкой рябины и лучины. Но на словах «Не житьё мне здесь без милого, с кем пойду я под венец! Расступись ты, грусть моя, могилою, скоро, скоро мой конец…» Пати ревела уже в голос.

– Я хочу видеть Славу, я не могу без него жить! – застонала она.
– Нельзя! Нельзя жениха до свадьбы видеть! Плохая примета! – загалдели мы хором.

Но Пати выскочила из тазика и как была, голая и босая, бросилась в коридор. Благо Иванова успела накинуть на неё простыню. Пати барабанила кулаком в комнату мальчишек.

– Слава, Слава! Ты меня слышишь?

В комнате у парней под гитару громко пели: «И за борт её бросает в набежавшую волну», – потом что-то рухнуло, брякнуло и загремело. Оставалось надеяться, что это не жениха из окошка выбросили. Дверь распахнулась, Славик стоял в проёме, а в вертикальном положении его удерживал староста Андрюха. Пати кинулась к любимому на шею, крепко обняла.
– Я люблю тебя!
– Твой навек, – Славик глупо улыбнулся и громко икнул.

Молодых мы растащили по комнатам, а сами продолжили праздновать. В холле общежития катались на велосипедах из спектакля, парни крутили брейк-данс, девчонки визжали и исполняли зажигательный канкан. Какой-то дядя с большой коробкой в руках вошёл в общежитие и, увидев эту вакханалию, с опаской поинтересовался у старенькой вахтёрши:
– Дембеля гуляют?
– Почти. Четвёртый курс, выпускники. Переживают, сердешные, боятся в жизнь выходить… Кому они там нужны? – философски отозвалась бывшая актриса травести.

Конечно, не обошлось без инцидента. Мой Чацкий Вася вдруг ни с того ни с сего заехал кулаком в стеклянную дверь. Калёное стекло выдержало, но руку Вася прилично расколотил. А пока я оказывала ему первую медицинскую помощь, бормотал что-то совсем непонятное:
– Ты во всём виновата! Ты… Я думал, нравлюсь тебе, а мы с тобой даже ни разу не поцеловались… Это Славка предложил… Да пошёл он! Всё по-другому могло быть!

А я на бред поддатого Чацкого и внимания не обратила.

Утром в общежитие явились наши педагоги и ректор, нарядные и с цветами, чтобы всем организованно отправиться на регистрацию. Но на курс смотреть было страшно – лица у всех зелёные. Мальчишник и девичник удались на славу!

– Это непрофессионально. Актёр должен меру знать! – строго сказал ректор, который и сам был ещё тот шалун. – Как мы вас в американское консульство приведём? Город хотите опозорить? Урал и всю страну! Там приличные люди будут, а вы ведёте себя, как за кулисами.

Под угрозой лишения диплома нам запретили высовывать нос на улицу. И было приказано к вечеру вернуться в человеческий образ. Молодые после регистрации приехали с шампанским и свидетельством о браке. В графе «муж» у Славика красовалась новая фамилия – Сантариелло.

– Ты что ж, фамилию жены взял? – охнули мы почти хором. – Получается, замуж вышел?
– А что я, по-вашему, в Америку под фамилией Козлов поеду? – огрызнулся жених.

Вечер в ресторане прошёл скучно. Друзья Патриции, демократически настроенная молодёжь, столпившаяся у кормушки американского консульства, пытались шутить, произносить тосты в стихах, разыгрывать несмешной капустник.

– А я думал, актёры весёлые, – сказал мне студент-медик Миша Козырев.

Какое уж тут веселье.

После окончания института, спустя год, я вновь побывала в Свердловске. Кто-то из бывших однокурсников показал фотографии, которые Славик прислал из Америки. Там опять оказалась свадьба, но уже совсем другая. Перед величественным католическим собором выстроились в ряд подружки невесты, все в алом атласе. Пати была в платье с 20-метровым шлейфом, Славик стоял в белом смокинге. Родители невесты выглядели так, что сразу стало понятно – их предки эмигрировали из Италии и сделали всё возможное, чтобы потомки превратились в стопроцентных американцев. Рассказывали, что Славка приезжал на побывку в Россию и хвастался: дом у них полная чаша, отдыхают на берегу океана, он пока не работает, но собирается устроиться личным тренером по фитнесу у какой-то кинозвезды.

Долгое время о чете Сантариелло я ничего не слыхала. А когда уже жила в Москве, то каким-то странным образом меня разыскала Патриция. Позвонила и предложила встретиться. После первых «хелло», обсуждения новостей из жизни общих знакомых, заговорили о личном.

– Мы со Славой развелись, – очень спокойно сказала Пати.
– Почему? Запил? Загулял?

Пати лишь грустно улыбнулась.

После роскошной свадьбы и медового месяца на Гавайях не прошло и полугода, как Слава заявил жене, что как честный человек больше не может молчать. Он гей. В тоталитарной России ему якобы приходилось всё скрывать, но в свободной Америке, где каждый волен в своём выборе, в этом нет необходимости. Патриция горько плакала, но любимого мужа, конечно, простила. Расстались друзьями.

– Подлец. Он тебя использовал!
– Нет! Нет, он сомневался и мучился, – горячо убеждала меня Патриция. – Думал, это пройдёт. Но себя не переделаешь! А мы должны уважать чувства других и проявлять толерантность.

Я навсегда возненавидела слово «толерантность», что по-русски означает «терпимость». Значит, мы должны быть терпимы ко всему? К продуманной подлости и жестокости, измене и предательству? Нет, так не должно быть!

Пати смотрела на меня своими влажными глазами, и в них светилась надежда.

– Может, всё из-за того, что мы со Славой перед свадьбой увиделись? Помнишь мальчишник и девичник? Вы говорили, это плохая примета. Всё могло быть по-другому?

Что тут ответить? Как описать ей, что в девяностые годы именно Славики стали в России главными действующими лицами? Готовые унижаться, обманывать и совершать подлости, чтобы дорваться до кормушки.

Мне на ум пришла лишь реплика Чацкого из «Горя от ума»:
– Молчалины блаженствуют на свете!

Ольга ТОРОЩИНА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №17, май 2018 года