Настюха
29.05.2018 19:46
Как целуются московские девушки

НастюхаЗа длинным праздничным столом в саду под яблоневым цветом, когда прошёл ажиотаж встречи, когда гости приняли на грудь изрядное количество напитков и осовели, – вот тогда, чтобы не заснуть, далеко не молодой мужчина встал и громким голосом стал рассказывать…

– Мне было двадцать пять лет. Судьба, не отступая, тащила в неизвестность, напрягалась при подъёме, а устав на вершинах, отпускала. Тогда я падал, катился вниз, больно расшибая тело. Так было не раз. В лето 1962 года судьба дотащила до старинного городка Берёзова, что жил себе тихо и лениво на реке Сосьве. Там была база академической экспедиции.

В один из дней начальник экспедиции, академик Спирин, вдруг соизволил вызвать меня в свой теремок для конфиденциальной беседы. Я шёл, ломая голову и теряясь в догадках. В чём-то провинился? Да нет, как будто всё пучком. Но лёгкая тревога не оставляла. Академик был председателем учёного совета института, и от него многое зависело в моей научной карьере.

– Садись, садись. Мне тут рассказывал Николай Семёнович, что ты весьма контактный человек… Умеешь эдак быстро оценить обстановку и расположить к себе… Особенно женский пол. Да ты не смущайся. Тут такое дело. Надо слетать в Игрим и в тамошнем училище выбрать для экспедиции трёх лучших поварих. Дирекция уже ждёт, надо только суметь уговорить девчат. Ты как?

От неожиданности я вытаращил глаза. Чего угодно ожидал, только не такого. Академик радостно заблеял фальцетом и, похлопав по плечу, довольный эффектом, сказал:
– Смотри в корень, выбирай не по объёму груди и длине ног, а по уменью варить борщ. Это мне ещё мама говорила. Сам понимаешь, очень давно…

После долгого перебора вариантов я остановился на четырёх кандидатурах. Четырёх – потому что две были подружками, и ни одна не хотела ехать без другой. Так в геологической экспедиции появились четыре беззаботные хохотушки.

В начале июля спало комариное наваждение и можно было начинать геологические изыскания. Они и начались ясным холодным утром, когда в небо взмыл Ми-8 и, покрутившись, взял курс на север. На борту было семь человек. Счастливых и молодых, полных надежд и безудержной энергии. Во всяком случае, шестеро были таковыми. Седьмой была начальница, одна из тощих столичных дам. Она сидела перед открытой дверью вертолёта с планшетом на коленях и внимательно изучала разворачивавшееся под ней зелёно-голубое пространство. Сквозь гул двигателя пробивались звуки смеха, песен и криков.

– А вот и Сыня! – прокричала начальница. – Теперь полетим вдоль русла на северо-запад. Ещё минут тридцать, и наш участок… Где-то здесь должны увидеть посёлок Овгорг. Странное имя…
– Ой, какая малюсенькая реченька моя, – запричитала повариха Настя. – А мы здесь давеча купались. Я ведь отседова. Такая большая нам казалась… Смотри-ка, а вон и домишки наши. Ой, как здоровско-то!

Вскоре опять звонкий голос Насти перекрыл шум двигателя.

– Вона… вона… гляньте! Видите крутую излучину? Да нет, правее. Вон ту, с бухточкой. Там на бережку наша заимка стоит. Сюда завсегда приходим за ягодами и грибами, а зимой на рыбалку. На неделю-другую. Это ещё батяня смастерил, покуда жив был. Про неё никто чужой не знает. Знатно спрятал.

Наконец пилот обернулся и, указав вниз оттопыренным большим пальцем, прокричал:
– Здесь, кажется, то, что вам надо. Сделаем облёт на малой высоте, а вы выбирайте место.

Тайга расступилась. Проглядывали большие и малые поляны, окружавшие хаотическое скопление невысоких сопок, покрытых густым лесом, с развалами серо-бурых камней. Тень от машины стремительно неслась по полям и склонам сопок.

– Вон там. Смотрите. Видите ручей, огибающий небольшой осколок леса? – прокричала начальница. – Вот где-нибудь здесь.

Машина сделала резкий вираж, развернулась, потом ещё раз, и зависла. Мягко коснулась земли. Пилот дал команду, и люди, словно горох, посыпались из машины. И застыли, испугавшись тишины.

Первой очнулась начальница. Бодрый голос над тайгой разнёс ряд ценных указаний.

И потекли дни. С первыми лучами поднималась Настюха. Казалось, радость никогда не заходила в её душе. Она открывала глаза, высовывала кудрявую голову из-под полога палатки, и спавший лагерь наполнялся ласковой мелодией. Пела неизвестные нам народные песни и заряжала каждого, даже строжайшую начальницу. Под песню вытряхивала из мешка помощника, приставленного к кухне на этот день. Тот убегал за свежей водой, мастерил костёр и блаженно улыбался, предчувствуя полдня полного безделья. Набив животы кашей, разбавив крепким сладким чаем, геологи уходили в маршруты с Настюхиными мелодиями на устах.

Больше, чем других, мелодии будоражили мою душу. Как истый исследователь я пробовал разобраться с этим феноменом.

Что творится со мной? Пропала хандра. От ежедневного паршивого настроения не осталось и следа.

Я начинал понимать, что влюбился в повариху. И, кажется, очень серьёзно. Здесь, на берегах Сыни, в ежедневном общении с Настей чувство обострилось и с каждым днём всё более и более захлёстывало. Но что самое непонятное, так это моё поведение. Даже прикосновение к её руке, плечу, пойманный взгляд – вызывали сладкий трепет, какой-то чувственный зуд. И даже стал слышать внутренний голос!

Не могу на тебя спокойно смотреть, не могу с тобой свободно разговаривать. Это я-то, болтун и трепач на любые темы. А тут!.. Наваждение какое-то. Не знаю, что говорить тебе. Всё время хочется сказать что-то необычайно нежное. Что со мной творится? Смешно, но я, кажется, влюбился. Да-да, наверное, влюбился. Настенька, берёзонька моя белая, кудрявая…

Как только в дни дежурства оставался наедине с Настей, силы пропадали. Молча смотрел на её лицо. Покорно, как бычок на маму. Видимо, в глазах было столько чувства, что девушка вспыхивала до корней волос и тоже молчала… Не знала, как себя вести.

Ей было сложнее, чем городскому ловеласу, привыкшему к пустой болтовне.

Так оно и было в начале знакомства. Там, в Игриме, болтал без умолку. И вдруг на тебе – наступила перемена. Настя заметила влюблённые покорные взгляды. Юная повариха поначалу не поверила. Москвич, научный сотрудник, из экспедиции. А кто она? Но парень ей нравился. Она гордилась, что привлекла внимание. И не заметила, как с каждым днём гордость переросла во что-то более острое, пугающее. А вскоре нам уже было просто необходимо видеться каждый день.

Тут рассказчик замолчал и, оглядев собравшихся за праздничным столом, заметил, как тряслись руки молодой незнакомой женщины, сидевшей напротив, как смешно капали из глаз редкие хрусталики-слезинки.

Господи, пронеслась мысль. Старый хрен, а ведь смог завести себе такую красавицу. Фурор, старче!

И с новой энергией, рассекая праздничную жару, рассказчик продолжил:
– Как долго такое может продолжаться? Ведь лето скоро кончится, судьба разведёт нас. Как же так? Нет, это невозможно. Надо, в конце концов, объясниться. Чего я медлю? Кажется, нравлюсь ей. Странно, ведь так легко получалось в Москве, а тут сломался.

Уже на Сыне, в первый раз оставшись дежурным, настолько разволновался, что всё валилось из рук. Вот и в этот день, третий наедине, горло пересохло, не мог связать и пары слов. Толкался возле костра, разлил ведро с водой и, разозлившись, ушёл на речку. Сидел, не видя воды, склонившихся надо мной кустов, страдая от бессильной злости и неопределённости. Наконец  успокоился, наслаждаясь сильным холодноватым ветром вдоль реки, что отгонял тучи комаров.

И вдруг увидел краем глаза, как Настя тихонечко подошла и села рядышком и тоже молча уставилась на воду. Это покорность взорвала меня. Я обнял повариху. Настя не сопротивлялась, неумело подставляя полные губы и постепенно уступая неистовому желанию любимого человека.

– Настенька! Берёзка моя! Люблю… люблю… люблю… – шептали мои губы.

И лишь вороны с любопытством наблюдали за нами, разделившись на две неравные группы. Громко кричали – одни осуждали, другие поддерживали понятное всем проявление великого чувства.

Прошла неделя. Вновь настал день моего дежурства. С утра пекло солнце. Казалось оно, не умывшись росой, выскочило в зенит. Мошкара зверела от счастья. Уставшие от неуютной походной жизни люди уже с утра молчаливо и раздражённо напряглись.

– Мы сегодня позднее обычного будем. Дальний маршрут, – уходя сказала начальница.

Лагерь опустел. Мы как будто ждали этого момента и тут же нырнули в палатку. Прошло время. Из палатки показались кудрявая голова поварихи, затем крупная каштановая шевелюра научного сотрудника.

– Ой, любименький! Теперь помогай. Давай быстрей варганить обед, а то не успеем.

Настя сняла с костра ведро с кипятком и понесла к реке, где на крохотном пляже уже ждала гора посуды. Присев на корточки, стала мыть миски и кружки, всё время оглядываясь через плечо. Она ждала. Ждала, что вот-вот я появлюсь на тропинке. Её вновь охватывало нетерпение, и настолько, что, казалось, болел низ живота, а нервный тик то и дело сотрясал крепкое тело.

Из лагеря донёсся приглушённый крик. Настя подняла голову, но услышала лишь привычное жужжание мошкары. Наверное, причудилось. Она механически продолжила мыть. Задумалась, вернулись прежние мысли.

А говорили, что москвичи все нахалы, сразу под юбку лезут, но этот какой-то странный. Всё так нежно делает, не как деревенские. Господи, когда же он придёт. Интересно, а как московские девушки целуются: наверное, как в том фильме…

Настя зажмурилась от удовольствия.

Нет, не можу больше. Схожу осторожненько подсмотрю, что он делает…

Она не успела сделать и двух шагов, как навстречу, осторожно ступая, вышел незнакомый человек. Сразу заметила шальные глаза и мертвенно-белое лицо, заросшее чёрной кудрявой бородкой. Он широко улыбался, держа на весу в левой руке обрез.
– Тс-с-с, девуленька, красная ты моя, не вопи… Иди ко мне… иди… иди.

Инстинкты крестьянской девушки сработали мгновенно. Её детство и юность прошли в деревне, стоящей как раз на пути беглецов, уголовников из зоны лагерей. По ту сторону Урала. Бежавшие, как правило, шли на восток. Переходили Уральские горы и, спустившись по Сыне, достигали Оби. А потом на лодках добирались до Ханты-Мансийска или Нижневартовска, где и растворялись.

Настя молча попятилась. Человек, мягко ступая, стал подходить. Девушка от страха присела и тут ощутила под рукой кружку с кипятком. Не думая, шваркнула кипятком в лицо человека. Тот дико заорал. Настя бросилась в воду. Холодная вода заставила быстро вынырнуть. Раздался выстрел, и Настя поначалу почувствовала удар в плечо, а потом кровь стала окрашивать воду вокруг. Она нырнула и под водой, широко загребая здоровой рукой, стала быстро уходить по течению реки. Проплыв сколько могла, вынырнула и выбралась на противоположный берег.

Что делать? Это давеча, видимо, Борис крикнул, а я-то, дура, не поняла. Они убили его. Мысли терзали, пока Настя здоровой рукой отжимала бельё. Оторвав длинный подол рубахи, кое-как перевязав рану и дрожа от боли и холода, не чувствуя жары и облепившей мошки, присела в камышах.

Нет, Бориса уже не спасёшь. Да и как мне одной-то. Надо добраться до своих, в деревне, предупредить. Господи, как же дойду-то, кровь всё идёт, а тут восемнадцать вёрст будет. Тайгой дикой. Надо идти! Надо.

И она двинулась в путь, пригибаясь, стараясь не шуметь, поминутно озираясь, боясь погони. Но, пройдя совсем немного, девушка стала думать совсем о другом.

Куда же бегу-то, а Борис? Миленький мой. Мой ведь, мой! А вдруг он живой.

Нет, надо возвратиться… Ну что я могу сделать-то? И слёзы потоком потекли по щекам растерявшейся Настюхи.

…Бросив секундный взгляд, рассказчик снова заметил, как напряглась молодая женщина напротив, как исказилось лицо, как побелели костяшки пальцев, упиравшихся в край стола.

Ого, пронеслось в сознании. И он продолжил.

Всё-таки ноги понесли Настюху обратно, заставили переправиться на противоположный берег. Она осторожно, стиснув от боли и страха зубы, приблизилась к лагерю. В просвете деревьев увидела палатки. Под навесом возле обеденного стола копошились двое, упаковывая в наплечные мешки продукты, а рядом стоял третий и усердно чем-то мазал красные лицо и шею.

– Вот сука. Надо же! Ну, никак не ожидал, – громко шепелявил ошпаренный. – Слава богу, глаз не задела.
– А ты захотел, значится, сразу в дамки, – заржал один из собиравших продукты. – Изголодался ты, Васёк, вот и расслабился. Ну да потерпи, через день-другой должна быть деревня, вот уж там нахлебаешься.
– Удачно мы встретили эту стоянку, – заметил третий. – С продуктами можно сразу на Обь пойти, минуя деревню. Так будет тише. Давай быстрей пакуй, паря. Могут возвратиться хозяева.
– А если баба до деревни дойдёт?
– Да не, – прошепелявил ошпаренный. – Я ж видел, угодил ей меж лопаток. Кровищи сразу. Не, робя, не. На дне щук кормит. Точно. Падлой буду.
– А с этим что делать? Закопать, что ли?
– Нету времени, бакланы. Они сами его. Быстрей, уходим. Теперь бы не вмазаться нам.

Ноги Настюхи затекли окончательно. Шею, лицо, руки, особенно набухшую от крови тряпку облепила мошкара и злобно грызла кожу. Ломило от боли левое плечо, но повариха даже шевельнуться боялась. Они прошли совсем рядом, чуть не обдав замершую девушку дыханием.

Настя ещё долго стояла, чутко прислушиваясь к лесным шумам. Наконец медленно вошла в лагерь и стала меня выглядывать. Нашла неподалёку, в овражке. Заплакала, прильнула и вдруг даже не услышала, а почувствовала стон. Сердце зашлось от радости.

Жив, жив… Что делать? Ждать возвращения геологов? Нет, ещё полдня, а может, и больше. Помрёт!

Страшно было на меня смотреть. Лица, глаз не видно. Всё покрыто запёкшейся кровью и кусками кожи. Кровь ещё проступала, прорываясь, булькая, заливая новым слоем рану и лоскуты разорванной рубашки. Но особенно поразило Настю почти оторванное ухо, лежавшее на кровавом месиве левого плеча. Сильный удар прикладом ружья пришёлся по голове. Но в последнюю секунду я, наверное, немного качнул головой, и тяжёлый приклад всей мощью разорвал левую часть головы, скользнул вдоль и раздробил плечевые кости.

Не… Ждать нельзя, не выживет. Боренька мой, любименький. Надо тащить на заимку. Там припрятана лодка. Опосля в деревню быстрей. Предупредить своих. Там и фельдшерский пункт, и телефон. Господи, как же смогу-то, ведь почитай с двадцать вёрст отседа?

Она разрыдалась, но быстро взяла себя в руки. Притащила ведро холодной воды, чуть обмыла рану, как-то обвязала. Затем нашла топор и, забыв о боли, отчаянно бросилась рубить нижние ветки елей. Связала верёвкой, сделала волокушу. Работала молча, исступлённо,а и лишь губы шептали: Боренька, миленький, потерпи. Я быстро… я сильная. Любименький мой, потерпи.

Она ещё сообразила, что надо оставить записку начальнице. И потащила. Эти вёрсты по нехоженой тайге, наверное, запомнились на всю жизнь. Она знала, что лес на склоне горы разбит сетью заросших глубоких оврагов. Через них и здоровому мужику мешка долго не протащить, не то что тяжёлое безжизненное тело. Потому дошла до первого оврага и потянула волокушу вдоль оврага наверх, по пологому склону сопки. А дальше тащила по верхней кромке сопки, где не было леса, обходя верховья оврагов. Это было и быстрее, и безопаснее.

Настя тащила, стиснув зубы, шепча какие-то молитвы, которым научила старая бабка. Падала, в кровь расшибала ноги и руки, пот заливал глаза, до безумия донимали боль и мошкара. Она торопилась, и ей было просто необходимо слышать мои стоны. Значит, жив, и это придавало силы, возбуждало упорство.

– Боренька, миленький, – шептали в кровь искусанные губы. – Люблю тебя, люблю… дотащу… сберегу… не отдам.

Лишь к вечеру добралась до заимки. Там всегда тихо и сумрачно. Времянку трудно было найти, так искусно она припрятана на берегу реки. Но всё равно Настя долго прислушивалась к шорохам, прежде чем войти в избу. А войдя и сев на лавку, провалилась в глубокий сон.

Пробуждение было ужасным, хотя прошло-то не более пятнадцати-двадцати минут. Она стремительно кинулась в угол избёнки и, только убедившись, что я в целости лежу рядом и постанываю, пришла в чувство. Пожевала сушёных грибов и ягод и, приперев палкой дверь, потащила к реке, где была припрятана лодочка. Смеркалось.

Благодарение Богу, ночное сплавление по реке, искрящейся в свете полной луны, прошло без особых мучений. Под утро лодка пристала к маленькой пристани, над которой высилась свежеокрашенная в яркий зелёный цвет фельдшерская изба.

Вот и всё, мои хорошие. Как уж меня привезли в Тюмень, а потом в Москву, не помню. Более трёх месяцев провалялся в больнице. Медленно восстанавливался, и столь же последовательно исчезала моя Настя… Настюха… Я оказался в ласковых руках смотревшей за мной рыжеволосой московской подруги. Остались в памяти немногие стихи, что в то знойное лето писал Настеньке.

– Постойте, – молодая женщина напротив резко встала, запнулась, не зная, как меня назвать. По движениям губ и выражению лица я догадался, какое слово готово было сорваться. – Постойте! Вот, наверное, одно из них. От бабуси осталось.
Она вытащила медальон, раскрыла и громко, срывающимся голосом прочла:
Странная и непохожая
На моих друзей, подруг,
Ты с тайгой зелёной схожая,
Заколдованный мой круг.
Если песнею встречаешь,
То склоняются леса.
Если гневом полыхаешь,
То кипит в реках вода.
В то же мгновение я не выдержал наплыва чувств, и мы вместе закончили:
Я хочу с тобою счастья
Среди сказки, в Мангазее.
Золотая моя Настя,
Жизнь теперь мечтою грею…
Я замолчал, взяв в ладони руку внучки.
Молчали и гости, поражённые неожиданной развязкой истории.

Леонид РОХЛИН
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №21, май 2018 года