СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Варсонофий Дудкин, афонский молчальник
Варсонофий Дудкин, афонский молчальник
05.06.2018 17:43
Варсонофий Дудкин, афонский молчальникБыло дело, служил я железнодорожному ведомству, пытливо и непредвзято освещал ближние и дальние закоулки железнодорожной жизни. По первому гудку уезжал в края глухие и мрачные, скованные льдом, трудом и ниткой пути, чтобы отточенным пером репортёра высветить будничный и незаурядный героизм путейцев и движенцев.

И вот однажды я был откомандирован в края весьма глухие и прохладные, пребывающие во тьме, без солнца по нескольку недель в году. На железнодорожном языке местность эта называется станцией Кемь Окт. ж. д.

Пресловутая «Кемска волость»…

Сколько ни напрягаю память, а не могу вспомнить цели командировки. Лицо героя и его судьба предательски стёрлись из хранилищ памяти. Ни одной записи не сохранилось в блокноте об электродепо, чьи локомотивы обслуживают огромный участок Свирь – Мурманск. Остались ненужные и совершенно не относящиеся к делу фрагменты: вид водонапорной башни, сложенной из валунов и кирпича, смертельная пустота коридоров ведомственной гостиницы и, как противовес, свежие, только что вымытые деревянные полы на втором этаже вокзала. Там же фикусы и пальмы под электрическим солнцем, окошко кассы размером с дупло белки и голос ночной уборщицы, которая пела себе под нос нечто невразумительное и совершенно не прописанное инструкциями строгого ведомства.

– Днесь благоволения Божии… преображение и спасение человеков пропадание… – бубнила себе под нос служительница вокзальной швабры, то приближаясь, то удаляясь, методично натирая половые квадратные метры.

Я вслушивался, не мерещится ли мне… Бубнение было несколько искажённым, но всё же угадываемым церковным пением близкого празднества. Мне грозило просидеть на скамейке под фикусом почти целый день, до вечернего поезда. Я не встретил бы «полумонаха» Варсонофия Дудкина, если бы не разговор двух пассажиров. Они стояли за мной в кассу. И один другому рассказывал, что побывал на месте съёмок недавно вышедшего фильма «Остров» режиссёра Лунгина. А второй не знал, что съёмки киноленты проходили в Кеми, а точнее – в посёлке Рабочеостровске на берегу Белого моря…

Я немедленно сдал вещи в камеру хранения. И на рейсовом автобусе поспешил к Белому морю.

Не буду описывать красот Кеми. Я был бы неискренен. Природа невероятно сгущала краски над городом. Я наблюдал свинцовое море, бледных чаек, серые скалы, чёрный берег и пятиэтажки, прятавшие своих усталых жильцов. Без преувеличения, всё живое стенало и маялось от холода и неприкаянности. Если сравнивать картину с музыкой, то это был бы Скрябин в фа-диез миноре.

От автобусной остановки я шёл пешком и, поднявшись на сопку, увидел «Остров». На узкой полоске земли, окружённой водой, стояли игрушечная деревянная церковь, кочегарка с трубой, полузатопленная баржа и несколько сказочных деревянных келий-домиков с трубой и одним оконцем. Уютные избушки словно приплясывали, кренясь то на один, то на другой бочок, и водили беззвучный хоровод вокруг церкви. Мрачный кемский фа-диез минор сменялся скоморошьим фа-мажором. Ноги сами несли к «Острову», словно там было теплее и люди научились побеждать смерть с её холодом и окаянством.

Я ускорил шаг и напрямки побежал к морю… Вот здесь-то меня и ждало удивительное разочарование. Домики оказались фанерными и пустыми. Внутри не было ровным счётом ничего, ни потолка, ни пола, а кое-где и четвёртых стен. Трубы – сбитые доски, облепленные извёсткой. И жительствовали внутри паутина да мох. Это были декорации. Кланяюсь мастерству художника – издали его «картина» выглядела райской деревней.

Как я выяснил позже, только церковь была срублена по правилам – старинный сруб ещё при царской власти служил гостиничкой для паломников Соловецкого монастыря – его лишь наградили миниатюрной резной главкой с крестом. А «кочегарка» при советской власти работала пересыльной тюрьмой на те же Соловки.

Мне даже стало стыдно, что я бежал сюда с такой поспешностью. Киношные русалочьи голоса звали меня в соблазнительную пустоту. Впрочем, заглядывая в окна церквушки, я обнаружил признаки жизни. Там была маленькая печь, а возле неё стол, накрытый клеёнкой, стул и широкая лавка, на которой, отвернувшись к стене, средь бела дня спал человек. Известно, что кино – это мысль, а мысль материальна. «Остров» оказался обитаем.

Я постучался в дверь. Человек нехотя проснулся, тяжело встал с лавки, сунул ноги в сапоги и вышел на улицу. Это был довольно крупный мужчина с измученным от сна лицом. Он посмотрел на море перед собой и закрыл глаза. Так ему было тоскливо. Я решил даже не извиняться за неожиданный визит, напирал на интерес к фильму и свободное время перед поездом.

– Да, – сказал житель «Острова». – Я здесь живу.
– Зачем? – нагло поинтересовался репортёр железнодорожной газеты, чьи герои никогда не спят среди рабочего дня.
– Монастырь хочет устроить здесь что-то вроде подворья. А я сторожу.
– То есть вы монашествуете?

Человек криво и горько усмехнулся.

– Где там… Так, слоняюсь по земле. До монаха мне как до луны.

И я почувствовал, как тяжело приходится островитянину. Скука давила на его огромные плечи как бетонная плита. И он честно сгибался под ней. Терпел из последних сил. Это было его «внутренним подвигом».

– Службы-то бывают? – спросил я.
– А… – трудник неопределённо махнул рукой. – Ничего ещё нет. Вот, учусь по книжке молиться…

Я решил больше не навязываться. Борьба, которую вёл человек на берегу свинцового моря, среди скал, мне была не по силам… И кино не помогло бы.

– Счастливо оставаться, – сказал я.
– Бывай, – ответил сторож «Острова» и закрыл дверь.

И вот тогда, на обратном пути, выйдя на дорогу до Кеми, я встретил бородатого в синей фуфайке, с клюкой в руке. Поскольку фуфайка была надета поверх подрясника, я решил, что встретил монаха, и намеревался пройти мимо. Да не тут-то было – мы не успели разминуться. Монах окликнул меня.

– Так-так-так!.. Путешествуете? Россию изучаете? – громко спросил он.

Я остановился. Бородатый смотрел на меня, хитро улыбаясь. Тогда и я позволил себе разглядеть его. Он был похож на сказочного лешего, какими их рисуют в детских книжках, – невысок, коренаст, взъерошен и плутоват. Да, и самое главное! Монахи не заговаривают с посторонними людьми. Спасающийся в послушании и молитве никогда не окликнет без надобности, не заговорит первым и уж точно не будет пялиться на вас с нескрываемым интересом. Дабы самому избежать искушения и вас к нему не подводить. Этот, в фуфайке, нарушал буквально все правила поведения.

– Да, – сказал я. – Россией интересуемся. Изучаем изнутри.
– А я монах, – немедленно заявил бородатый. – Подвизаюсь, так сказать, подвигом юродства.
– Ваш монастырь в Кеми? – кашлянув от смущения, спросил я.
– Не-е-ет… – бородач понизил голос до таинственного. – Я из исихастов, афонского пострига, только никому не говорите.
– Какого пострига? – переспросил я.
– Афонского, – охотно повторил он.

Я понял, что дальнейшее знакомство сулит мне настоящее приключение. Юродствующий исихаст афонского пострига дорогого стоил в кемской глуши. Даже выдумать такое непросто. А тут живой «художник», с воображением. По-человечески мне нужно было бы бежать от него не оглядываясь. Но чужой грех соблазнителен. А с репортёрской точки зрения, удача сама встретила меня на дороге.

– Насколько я знаю, исихаст значит «молчальник», – уточнил я для порядка. – Тот, кто молчит и молится.
– Точно! – без тени смущения согласился словоохотливый исихаст. – У меня тут и скит, и келья недалеко. А ещё я думаю на остров какой-нибудь переехать отшельничать, как благословение получу. Нужда в лодке.

Бородатый замолк, оценивая мою реакцию на «нужду в лодке». Не дождавшись, продолжил:
– Ко мне тут писатель известный приезжал, я ему правду о России раскрыл. Он за голову взялся и говорит, что читатель ещё не дорос до правды… Могу келью показать. Местная церковная братия меня еретиком и шизиком считает, а мне то и надо, – бородатый торжественно поднял палку над головой. – В наше время только юродством спасти душу можно. Ну что, идём смотреть келью?
– Идём! – согласился я.

Исихаст не умолкал всю дорогу. Оказывается, раньше на месте Рабочеостровска были заливные луга кемского духовенства. Остров назывался Попостровом. Затем его переименовали в остров Революции, а когда начали принимать иностранные торговые суда – в Рабочий. Во время войны и долго после неё здесь стояли части Северного флота. Сегодня от морячков остались лишь бетонные козлы для хранения ёмкостей ГСМ. Сохранилась и крошечная каптёрка, бывший склад ПОП – пенообразующего порошка. Она-то и стала кельей «афонского постриженика».

– Видите, – заключил довольный исихаст. – Остров попов и дом попа. Тут я живу. В молитве и посте.

«Келья» отшельника напоминала сторожку смотрителя на железнодорожном переезде. Только в разы меньше. Всей площади – три на два метра.

На двери приколота записка: «О. Варсонофий ушёл в город. Скоро буду». Бородатый остановился у порога. Им вдруг овладели сомнения, и он пристально посмотрел мне в лицо.

– А ты случаем не из бесовского племени? – спросил он, сощурив глаза.

Выдержка не подвела репортёра. Я и глазом не моргнул, отчеканил ответ:
– Не ангел, конечно, но и не бес! Сын Адама как есть…

Отшельник для верности размашисто перекрестил меня. Проследил, чтобы я не растворился в воздухе от крестного знамения, и открыл дверь в свою келью.

Сказать, что это было убогое жилище, – ничего не сказать. Начиналось оно с коридорчика, в котором разойтись двум людям невозможно. Стены до потолка были завешаны тряпьём, инструментом, а также картонными иконками, картой Соловецких островов, календариками постов и праздников, цитатами из псалмов на тетрадных листочках, переписанными от руки. Под закопчённым потолком на крюке висел велосипед. За коридорчиком располагалась единственная комнатка с самодельной, криво сложенной и рассыпающейся печкой, а поверх неё – деревянная лежанка. На приступке – миска, кружка, чай в пакете. В углу теплилась лампадка. Свет проникал сквозь единственное окошко.

Признаться, отсюда хотелось немедленно бежать. Когда закрылась дверь, темно стало, как в склепе. Электричества нет. Печка чуть тёплая. Могила, да и только…

– Мир-то во зле лежит, – заметил отшельник. – А угостить мне тебя нечем. Питаюсь святым духом.
– У меня чай в термосе, – сказал я.
– А хлеба нет? А то плоть слаба, бунтует…
– Есть, – говорю.
– А к хлебу… – он на секунду запнулся, – разве не положено в дорогу сало?
– Положено, – сказал я.
– Вижу, что ты добрый человек. Царствие Небесное недалеко от тебя.

Я не стал напоминать «иноку», что монахи сала не едят. Он бы сказал, что юродивому можно всё.

Плотно перекусили моими запасами, и отшельник пришёл в боевитое расположение духа.

– Мир во зле лежит, – повторил он уже не так тоскливо. – Потому что правды нет ни в ком. Люди, женщины, попы, монахи, президенты и министры – все врут. А правда в чём? Я знаю, соловецкий монах Варсонофий!
– И в чём же? – спросил я.
– В строгой аскезе мыслей и поступков. Я вот здесь молчу неделями. Молчу так, что даже сердце немеет и русский язык забывается. А потом на меня Параклит (Святой Дух) сходит.
– И что Параклит?..
– Говорит, мужайся, Варсонофий, ты – прав. Держи аскезу, как Иван-дурак Жар-птицу, за хвост ежовыми рукавицами. Поскольку наш Иванушка-дурачок – первый юродивый на Руси.
– Так и говорит?
– Примерно. Но смысл в этом.

Мы помолчали. Спорить не хотелось. Я завернул хлеб и сало, оставил пакет на приступке печки и собрался уходить. Молчальник заметил мои сборы и заволновался.

– Я ещё и иконы по дереву режу, – сообщил он. – Резная – она живая, тёплая. Хорошо идёт, туристам нравится. Может, купишь у меня? За тысячу рублей отдам…
– Нет, – говорю, – не надо. У меня есть.
– Эх… – вздохнул исихаст. – Расскажи там, в Европе, что был у соловецкого монаха Варсонофия… Дудкин моя фамилия. Я здесь уже четвёртый год… Зимой, без света и солнца, в одиночестве… Уныние часто посещает… Бесы так и прыгают в окошко!
– Так шёл бы в монастырь! Там же и тепло, и молитва…
– Не могу. Я же исихаст. Я афонских старцев знаю… Они мне во сне приходят. А эти неправильно молятся.

И он вдруг заплакал. Закрыл лицо ладонями и заскулил почти беззвучно, как щенок. И плечи его тряслись часто-часто. Я стоял перед бородатым плакавшим мужчиной и не знал, что делать. Монахов не обнимают… о них молятся. Но был ли он вообще монахом? Или просто человеком, безнадёжно заблудившимся в вере и сомнениях? Я тронул его за локоть. Он всхлипнул ещё несколько раз и перестал.

«Всё у него наоборот. Молчит громко, а плачет тихо», – подумалось мне.

Варсонофий вытер лицо рукавом фуфайки и сказал:
– Я тебя провожу… это дьявольские козни! Одолеем их постом и молитвой.

Мы вышли на свет, который к этому времени заканчивал дневную вахту и стремительно угасал. Однако «исихастские» приключения мои на этом не закончились. На автобусной остановке мы прождали рейсового с полчаса и вместе поехали в город. Я, конечно, заплатил за Варсонофия и дал денег ему на обратную дорогу. Он никак не хотел расставаться со мной. И собирался посадить на петрозаводский поезд.

Над Кемью стемнело. Мы сидели на втором этаже вокзала, в зале ожидания, почти одни. Полы, как и утром, были начищены до блеска.

Мой «молчальник» сидел под фикусом с торжественно-печальным лицом. Он провожал друга в мир зла и похоти очес…

– Ты обязательно возвращайся, – наставлял он. – Я чувствую в тебе иноческую душу. Мы заработаем на лодку и уплывём на необитаемый остров, построим две кельи, тебе и мне, введём строгий афонский устав и будем молчать и спасаться вместе. Мне Параклит прямо говорит…

Варсонофий вдруг замолк. По ступенькам поднимался бородатый человек в куртке поверх подрясника. То есть ещё один персонаж в одежде, больше приличествующей послушнику или монаху, нежели мирянину. Только борода у этого второго была жиденькая и рыжая, а у моего, я забыл сказать, – чёрная с проседью и довольно густая. Человек тоже заметил нас, нахмурился, но прошёл мимо. Он сел за буфетный столик чуть в отдалении. Но глаз с нас не спускал.

– Вы знакомы? – спросил я, нарушая молчание.
– Есть маленько, – неожиданно зло ответил Варсонофий.
– И кто это?
– Одна из заблудших овец дома Божьего.
– Так про любого из нас можно сказать… – заметил я.

И тут случилось невероятное. Хотя что в этом невероятного?.. Рыжебородый встал, перекрестился и решительно направился в нашу сторону. У меня и мысли не мелькнуло…

Подойдя вплотную, рыжий обратился к Варсонофию:
– Всё никак не успокоишься? Пытаешься ещё чью-то душу в сети уловить?

Варсонофий молчал.

– Покайся, брат! – призвал рыжебородый. – Бес в тебе.
– А по тебе преисподняя плачет, прости Господи! – достойно ответил Варсонофий на выпад рыжебородого. – Иди молись своему Папе Римскому.

А вот этого не стоило говорить. Глаза рыжего недобро сверкнули.

– Ты кого назвал Папой Римским?!
– Сам знаешь, – ответил Варсонофий. – Вместе в ад сойдёте…

Похоже, в этот момент он перешёл красную черту. Потому что рыжебородый немедленно перешёл от увещевания к мщению. Он схватил Варсонофия за бороду, потащил вверх и с размаху ударил в лицо. Голова исихаста дёрнулась, из носа побежала струйка крови. Глаза его налились злобой, и, не имея возможности иначе ответить обидчику, он вонзил зубы в руку, продолжавшую сжимать исихастскую бороду. Рыжий вскрикнул и разжал пальцы. Варсонофий бросился на него, ударил головой в живот, и они оба повалились на чистый пол кемского вокзала.

Всё произошло настолько стремительно, что я не успел среагировать. Только вскочил на ноги и смотрел, как «богословы» катаются по полу, запутываясь в подрясниках, и мутузят друг друга. При этом рыжий хрипел:
– Пусть на мне грех будет!

Но Варсонофий не уступал и хрипел в ответ:
– Нет! На мне!

Я не знал, что делать. Разнять не удавалось, кричать милицию казалось стыдно. И тут на выручку мне подоспела помощь с самой неожиданной стороны. В виде женщины. Той самой поломойки, что пела утром у окошка билетных касс про «человеков пропадание». Кемский вокзал обязан ей невероятной чистотой своих полов. Этой женщине решительности было не занимать. Увидев дерущихся, она не стала раздумывать, а с ходу принялась охаживать шваброй обоих – наотмашь и без разбору. Нескольких точных ударов и крепких выражений оказалось достаточно, чтобы «братья» разлетелись в стороны и остыли. Они сидели на железных лавках, помятые и истерзанные, тяжело дыша и не поднимая глаз.

Воительница встала перед ними, придерживая швабру как копьё, и произнесла:
– Опять за старое?! Глупые бараны упёрлись рогами! Как Господь вас терпит…
– Вы их знаете? – удивился я.

Женщина повернулась ко мне.

– Кто их не знает? Они в нашем монастыре жили, небось молились вместе… А потом как бес попутал! Посрались друг с другом, и поминай как звали…
– Теперь понятно, – сказал я.
– Они неправильно молятся! – подал голос Варсонофий.
– Я те щас покажу правильную молитву! – произнесла женщина и взяла швабру наперевес.

Варсонофий втянул голову в плечи. Рыжебородый посмотрел на женщину и опустил глаза. Ему было стыдно.

Нам всем было стыдно.

И объявили мой поезд…

Максим КУНГАС
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №22, июнь 2018 года