Чудо голубоглазое
17.07.2018 16:07
Чудо голубоглазое– Пойдём, Боб, покажу красотку. Обомлеешь.
– Да подожди ты. Опять о бабах. Уймись! Сейчас цирк увидишь. Мильштейн проспорил и теперь должен обмочить китайскую делегацию. По железному уговору.
– Как это?
– Да вот так. Сейчас посмотрим.

На площадке для курящих толпился народ. Дым висел густой завесой. Мы проскользнули к парапету как раз к моменту начала «циркового номера». Я увидел, как Мишка Мильштейн, прыщавый, смуглый и тощий, с вечно прилипшей сигаретой в губах, вдруг на глазах у всех расстегнул ширинку, вытащил хозяйство и направил тугую струю на поднимавшихся снизу по чёрной узорчатой винтовой лестнице китайцев, одетых в одинаковые синие френчи военного образца, зелёные кепи с красной звёздочкой на ободке и с одинаковой улыбкой на застывших лицах.

Ой, что тут началось! Девчонки завизжали от неожиданности, парни засвистели, одобряя выходку, другие набросились с руганью на Мишку, оттаскивая от парапета. Только китайцы без возмущения, молча, не теряя слаженности рядов, опустив головы, продолжали движение. Лишь сверкали в свете ярких ламп капли мочи на медных звёздах. Так и прошли строем с гордо поднятыми лицами мимо онемевшей толпы советских студентов.

Конечно, Мишку мы больше не видели. Исключили и выгнали, но скандал был великий.

Вот такое было моё поколение, «испорченное» хрущёвской оттепелью, забывшее ужасы войны, абсолютно раскрепощённое, не верившее ни в Бога, ни в чёрта, жадное до удовольствий, тайком собиравшееся в общежитиях, читавшее и до хрипоты спорившее о творчестве Цветаевой, Ахматовой, Зощенко, Пастернака и входившего в моду Солженицына, крутившее пластинки «на костях» и отчаянно пьяно отплясывавшее империалистические буги-вуги и рок-н-ролл.

И все же я не забыл про красотку и на следующий день, толкнув в бок приятеля, сказал:
– Пошли на Успенскую.
– Да нет, скучно.
– А мне интересно. К тому же покажу русскую красоту. Почти Прасковья Жемчугова. Обомлеешь.

С кафедры доносился звучный, уверенный голос профессора Успенской:
– Нефть из месторождений Техаса – лёгкая, не глубокая, но часто сернистая…
– Смотри, Боб. Вон она, прямо под тобой, внизу и левее. А рядом Костя из второй группы. Он всегда возле трётся.
– Ни фига себе, – Борис тихо присвистнул. – Ну просто живая куколка. Ой, а глазища!
– А когда встанет – вообще упадёшь. Меня с ней вчера познакомил Крич. Но там не пройдёт. Её уже туго запеленала компашка Кости.
– Знаешь, Лёха, кукла – она и есть кукла. Я люблю…
– Да уж знаем. Видели твою с механического факультета. Одна грудь во всё лицо этой куклы.
– Тише вы! Иначе выведу с лекции, – зашипела Ольга Замотаева, вечный секретарь комсомольцев нашего потока.

Вот так и вошла в наше озорное сознание кукла с голубыми глазами – искренняя, постоянно удивлённая Варенька. Все пять лет учёбы от неё не отставали Костя и его компания. И Варенька, ничуть не сопротивляясь, купалась в лучах неожиданной славы, принимая как должное все знаки внимания институтской золотой молодёжи. Серебряных и тем более бронзовых мужских фигур просто не замечала. В упор и с первого семестра.

И это было удивительно. Кукла-то появилась из провинциального татарского городка, где её родители пахали на нефтепромыслах. И одежда, и язык, особенно в первые годы студенчества, – всё выдавало в ней трогательное крестьянское существо. Так казалось внешне, а под бархатной кожей кипела и бурлила далеко не примитивная душевная закваска. Но кто в юные годы интересуется душой? Любовались взглядом, фигурой, улыбкой и ясным голосом, звеневшим, словно колокольчик, на переменах и групповых занятиях. Кажется, и Костя, весьма избалованный женским вниманием, тоже не вдавался в душевные подробности. Сами понимаете, какие могут быть подробности в 17 лет, когда достаточно прикосновения, порыва.

И всё-таки смею предположить, что привлекла Варенька не только голубыми глазами, но и неумышленным, от природы данным умением создавать в избраннике мир чувств, возникающий без мозга, реагирующий без нервов, остро привлекающий в каждую минуту общения. Может, кто-нибудь и помог сформировать в её душе эту самую таинственную закваску? Там, в предуральских степях, где бегала девчонкой. Кто ж знает?..

И помчались семестры стройными рядами, чередой экзаменов, зачётов, полевых практик. Умением учиться, познавать науку Варенька не отличалась, да и не особо старалась, полагаясь и в этом на избранника и его компанию. И даже некоторые преподаватели, с удовольствием глядя в наивные голубые глаза, не смели её расстраивать плохими оценками. Нарядной стрекозой порхала с цветка на цветок, насыщаясь плодоносным нектаром. К пятому курсу, напорхавшись вдосталь, вышла замуж за Костю. Естественно, серебряную, а тем более бронзовую молодёжь на свадьбу не пригласили. Как говорится, сквозь сознание протекло, а в рот не попало.

А потом я надолго потерял Вареньку из виду. Напрочь разошлись профессиональные пути-дороги. Слышал, что продолжала порхать, трудясь палеонтологом в большом НИИ и параллельно – женой Кости… Или наоборот. Словом, забыл её совсем.
Но судьбе-злодейке было угодно иначе развернуть события.

Прошло шесть лет. Я работал начальником маленькой гидрогеологической партии, и судьба забросила в Забайкалье. Надолго. Надо было искать базу для станков, ремонта, обеспечения топливом, да и о бытовых условиях подумать. Как-никак, а четыре буровые бригады должны прибыть. Вот тут судьба и начала подкидывать нежданные события.

Поначалу привела к мудрому человеку Айдару Жамбаеву. Он оказался в начале цепочки событий.

Ты, говорит, русский нукер, меня и моих лошадок обеспечь водой, а я решу твои проблемы. А мой брат, белый шаман, отведёт беду при встрече с чёрными духами-хиузами…

Сказал и захохотал могущественный Айдар, вытирая тряпкой обильно тёкший по подбородку соус от жирных бууз (аналог узбекских мантов).

Этакий советский бартер. Я не стал расспрашивать о белом шамане и чёрных духах, будучи немного пьян, но клятвенно заверил, не отползая от огромного дымившегося блюда, что отныне бурятские жеребцы, вспоённые артезианской водичкой, резко приумножат поголовье Жамбаевских стад. Мы были довольны друг другом.

Вот так я оказался в Сосновоозёрском районе, где на берегу озера Малое Еравное мирно дремала, не подозревая о предстоявшем нашествии, большая топливно-ремонтная база. А рядом, в домиках вдоль песчаного берега, в сосновом бору, располагалась московская (это было совсем уж неожиданное и счастливое событие) археологическая экспедиция.

Проведя половину дня среди чумазых ремонтников и в кабинетах начальства базы, весьма довольный результатами бесед, вспоминая мудрого Айдара, я шёл по тропинке к начальнику московской экспедиции. Поговорить о быте.

Сознание осваивало новые необычайно прекрасные пейзажи, к которым всегда был неравнодушен и воспринимал как дар божий. Судьба на этот раз закинула в края огромных глубоких котловин, ограждённых синими горами, местами со снежными вершинами, но всегда скрытых морем сине-зелёной тайги. А по днищу вытянутых котловин пролетавший мимо Творец то ли случайно, то ли намеренно проливал божественную влагу, которая образовала цепочки хрустальных озёр. И завершающий аккорд воли архитектора: над всеми котловинами – а их десятки – Он установил длительный период ясного, без облачка, солнечного сияния. Выделил из небесных закромов три ясных летних месяца, без перерыва. Это рай! Поверьте мне.

В таком приподнятом, я бы сказал, глуповатом состоянии брёл по широкой тропинке вдоль хрустального озера. И увидел ещё издали парочку светлых созданий, шедших мне навстречу рука об руку.

А вот и серафимы, мелькнуло в сознании. Отдыхают, значит, от указов архангелов и Творца.

И тут вдруг резануло слух.

Господи! Да что сегодня со мной? Слышу знакомый смех. Серебряный колокольчик, что звенел на переменах в институте шесть лет тому назад. Вздрогнул. Остановился. Вот тебе и серафимы. Вполне зримые.

По тропе спускалась Варенька. За шесть тысяч вёрст от Москвы встретились. Это надо же!

Они шли, словно на сочинский пляж к гамакам. Ослепительная женщина в широкополой соломенной шляпке и лёгком сарафанчике. Я остолбенел. Остановился и огляделся. Даже мысленно ущипнул себя. Да нет! Вроде Забайкалье, а не Сочи. Правда, вовсю сияют небеса, да вот только из воды не торчат головы. Всё-таки температурка в озере – плюс 10-12 градусов.

Замедлила движение и Варенька. Улыбка соскользнула с лица, и оно нахмурилось. Но меня уже было не остановить. Охватили былые студенческие чувства, и ноги сами понесли.

– Варька! Чудо голубоглазое! – завопила половина моего сознания, стараясь заграбастать чудо в объятия. Вторая половина стала резко тормозить и гасить чувственные проявления.
– Привет, Алексей, – сказали мне глаза Вареньки, ставшие сразу серо-серо-голубоватыми. – Ты как здесь оказался?

Лицо было злым и хмурым. Стоявший рядом крупный, крепкого атлетического телосложения молодой гражданин со шрамом возле подбородка вежливо, с улыбкой, чуть поклонился.

По инерции я с минуту продолжал трёп-воспоминания о героической студенческой поре, размахивая руками и брызгая слюной, но молчание Вареньки наконец погасило восторг. Я замолчал и сухо промямлил, что вот теперь, вероятно, буду жить здесь, и придётся встречаться, так что принимай гостя незваного. Варенька прошелестела, что, мол, посмотрим, посмотрим, она здесь тоже ненадолго, в командировке с товарищем, и скоро отправится в фонды Иркутского университета. На том сухо распрощались, и я, удивлённый, поплёлся искать домик руководителя археологической экспедиции, размышляя о женской неблагодарности и хитросплетениях жизни.

– Да, конечно. Тройку домиков можем сдать в аренду.
– О чём ты, Иван Митрофанович! Свои же, московские геологи. Просто так дадим, без аренды, – сказала, входя в кабинет, пожилая начальница, московская академическая дама неопределённого возраста. – Только расписочку дайте, что через три месяца покинете домики и оставите их в полном порядке. Должны приехать новые люди на раскопки курганов.
– Ай-я-яй, Иван Митрофанович! – продолжала начальница. – Вам бы всё считать в рублях. Есть и другие категории общения. Пойдёмте, Алексей. Прихватите шофёра. Угостим вас обедом. Скромненько кормим, но плотно. Так что не обессудьте.
Скромненько, но всё же в столовой имелся отдельный кабинет для начальства. Я усмехнулся: субординация – великая вещь в вечно классовом обществе.

Весь пыл любви к местной природе, которым я не успел обжечь Вареньку, теперь с охотой делил с доброй начальницей Ядвигой Карловной. И даже жиденькие суточные щи, перловка с жареной рыбой и непременный компот не остудили пыл – настолько мне было хорошо в обществе этой московской всеведущей мамочки. Да и я тоже старался не ударить в грязь лицом, не оплошать. Узнав, что она здесь уже четвёртый месяц, с жаром рассказал о последней постановке в «Современнике», где любимец московской молодёжи Олег Табаков блестяще играл продавщицу Клавочку в пьесе «Всегда в продаже». Мы хохотали от души. Ей-богу, мотаясь на полевых работах, редко встретишь такое обоюдное понимание, где возраст не играет ровным счётом никакой роли.

Прощаясь, Ядвига Карловна серьёзно заметила:
– Да, Алексей. Минуточку пристального внимания. Здесь, конечно, рай земной, но, как говорится в Библии, чем чёрт не шутит, когда Бог спит. Хочу серьёзно предупредить вас и ваших людей. Сейчас как раз наступило такое время… Опасное, катастрофическое. Налетают жуткие бури, чуть ли не как самумы в Сахаре. Местные зовут их хиузы. Я уже один пережила. Признаюсь, было очень страшно. Так что ни о каком купании в озере, променадах на лодочке с рыбалкой речи быть не может. Люди пропадают, как соломинки в степи.

– Ядвига Карловна, – я вспомнил о Вареньке, – а дисциплинка-то у вас хромает. Час назад на тропе, ведущей, кажется, на пляж, встретил свою знакомую ещё по институту. Варвару! Она шла с этаким красавцем со шрамом возле подбородка, и они явно собирались на лодочную прогулку.

Я не ожидал такого эффекта. Ядвига сразу посуровела, брови сошлись уголком.

– Вот ведь неугомонная. Всё-таки увела моего партийного секретаря. Да, назревает крупный скандал, – видимо, она задумалась о последствиях, а я очень пожалел, что обмолвился о Вареньке.

Чёрт! Какое моё дело!

– Понимаете, Алексей, – Ядвига словно рассуждала сама с собой. – Он солидный человек, семейный, секретарь партийной организации моей экспедиции, пишет докторскую. Спортсмен, мастер спорта по плаванию. Всё при нём. И тут появляется эта красотка. Я ведь предупреждала его… даже угрожала отправить обратно в Москву.

Она вдруг прислушалась. За открытым окном где-то вдали шарахнуло, прогремело. В столовую вбежал заместитель Иван Митрофанович с искажённым лицом. Лицо начальницы вытянулось, напряглось… Я не понял. Ну гроза, подумалось, ну и что?..
– Ой, мамочки! – по-детски запричитала Ядвига. – Неужели вновь?.. Второй раз… Я не переживу!
– Ядвига Кар… рл… овна! – заорал заместитель. – Звонили сверху, из Романовки! Страшный хиуз несётся с верховий, с фронтом в три километра, буран со скоростью более пятнадцати метров в секунду, с пылеватым песком… Мать его в поясницу, но ты не гони волну, Ядвига! – в волнении он перешёл на привычный жаргон. – Ползи в угол, где матрац, и лежи на животе, как в прошлый раз! Не забудь бутылку с водой. Не беспокойся, мать, людей на раскопках, как мог, предупредил, все по норам!.. Колька! Чёрт леший! По команде ё…шь фазу!.. Опанас! – сверх силы завопил Иван Митрофанович. – Лошадей, лошадей в правый сарай, и закрой им кукушки! Эй, ложкомойницы, быстро закрывай ставни на засов! На засов, бабы! Выливай всё из котлов и сдвигай в подпол, и сами туда! Не боись, бабы, не вопите! А ты, Алексей, что смотришь?
– Иван Митрофанович! – заорал я, силясь перекричать набиравший силу ветер. – Час тому назад на тропе встретил свою знакомую, Варвару. Она шла к озеру, видимо, с вашим работником, мужчиной со шрамом возле подбородка.
– Вот блудная стерва! Совсем оборзела. Всё делает западло. Приехала греть булки, да ещё стоящего мужика заманила. Я ж предупреждал Ядвигу… Ну, теперь поздно. Теперь как Бог на душу положит, так и сбудется… Алексей! Крестись, ежели крещёный. Не таращи глаза! Судьба, значит, такая у них. Ты, мил человек, ползи-ка лучше к Ядвиге. В случае чего поможешь ей.

В это мгновение дом затрясся от удара ветра, где-то рухнула балка. Я стоял на коленях у подоконника и с ужасом взирал на ещё недавно райскую природу. Грозно, на все голоса, выл ветер, завеса жёлтого несущегося беспрерывным потоком песка, рисующего в чёрном небе бесформенные картины, заполонила всё пространство. Песок был везде – в носу, во рту, в ушах, в глазах. Было трудно дышать, горло разрывало от кашля. Я скрючился калачиком возле батареи, рядом стонала Ядвига. Её безжизненно распластанные ноги с набухшими буграми вен казались толстыми бело-синими червями на жёлтом ковре. Забылся в полусне-полуобмороке.

Сколько так продолжалось – не помню.

– Эй, москвич, пора вставать. Да отцепись от батареи-то, словно к мамке присосался. Сейчас чифирёк сбудется, придёшь в себя, – надо мной склонилось лукавое лицо полководца Ивана Митрофановича. Поразила тишина, а в окне – синее-синее, без облачка, бездонное небо.

Крепчайший чай привёл в себя, и сразу возникла мысль о Вареньке.

– Ты давай, москвич, вставай. Пошли на озеро, искать будем. Чувствую, что затянут меня в блудняк твоя знакомая и наш партсекретарь. Чувствую…

Искать долго не пришлось. Партсекретарь сам пришёл. Грязный, замызганный, порванный, в кровавых ссадинах и подтёках на груди и руках, с трудом, словно пьяный, передвигавший ноги, он повалился перед домиком начальницы и долго молчал. Все сгрудились вокруг.

Полководческий гений Ивана Митрофановича сработал и на этот раз.

– Верка и Клава, обмойте его, переоденьте и приведите в чувство, а уж слова потом скажет, когда очухается.
– Нет, Иван, нет, – прохрипел мужчина. – Туда быстрее идите, туда, на озеро, ищите синюю лодку.
– Да уж быстрее и толку-то нет, – заметила Верка. – Спеши, не спеши…

Вскоре, растянувшись цепочкой вместе с рабочими топливной базы, стали тщательно обследовать берега озера, посуху и по воде, заходя во все бухточки, скользя сквозь камыши и осоку. Искали до глубокой ночи, с факелами. Люди измотались вконец, и тогда Иван Митрофанович кликнул: «Отбой!»

Варенька исчезла. Переживали, кажется, только я и Ядвига Карловна. Она боялась предстоявшего расследования, криминального, но ещё больше – партийного. Влепят выговор, да ещё с занесением, и прости-прощай научная карьера. А мне было по-настоящему плохо. Стояла духота, простыня и подушка накалились, я вставал, ходил, курил. Хотелось выпить и забыться. Но не было ни водки, ни приятеля, ни книги. А пить один никогда не умел. Преследовали голубые глаза, в тишине вдруг звенел серебряный смех, и ощущалось, буквально до осязания, женское очарование, былое обаяние этого создания.

Пришлось включить свет. По стене ползали тени, бились в истерике мухи о стёкла окон, давила жуткая тишина, исходившая от ближнего леса.

Вышел на крыльцо. Виляя хвостом, подбежала собака и улеглась у ног, успокаивая, настраивая на житейскую доброту. Так и просидел с ней до утра.

А утром, после завтрака, примчалась из соседней деревни девчонка с криком:
– Нашли, дядько Иван, нашли! Пойдёмте!

На стареньком «козлике» запылили в деревню, а потом на берег озера. Там хозяйничал местный участковый, мухортенький веснушчатый лейтенант. Он бегал по периметру придуманного пространства и отважно кричал:
– Охранная зона, охранная! Не подходи, народ, не заметай следы!

Иван Митрофанович, не обращая внимания на крики, прошёл сквозь редкую толпу баб и громко заорал:
– Ты, Стёпка, уймись! А то вишь!.. Сразу и не подходи. Я те не подойду, охламон. Стой в стороне и молчи. Я тя позову, когда понадобишься… Пойдём, Алексей. Опознаешь. Да и ты следуй за нами, секретарь… Единственный свидетель.

Ноги не слушались. Никогда в жизни до того не видел утопленников, тем более близко знакомых.

Заставил себя, сжал до хруста кулаки и медленно, с опаской, подошёл.

Передо мной лежала молодая женщина, боком, почти на животе. Длинные волосы закрывали лицо, плечи и груди в открытом купальнике.
– Счас, погоди, – сказал Иван Митрофанович, – только переверну.

И вот тут я не выдержал. На меня взглянули открытые синие глаза, в которых читались детское удивление и обида. Словно таинственная закваска продолжала бурлить, вызывая чувства, «действующие без мозга, реагирующие без нервов». Я отчётливо увидел ободранные до мяса кисти рук и глубокие синие полосы от плеч до живота. Варенька явно пыталась спастись, хотела укрыться на днище лодки. Но ей никто не помог…

Меня вывернуло наизнанку.

– Ничего, паря, ничего, – увещевал Иван. – Так бывает поперву… А ты, секретарь, пошёл прочь, сволочь партийная, мы с тобой разберёмся отдельно… без свидетелей.

Мы сидели с Айдаром Жамбаевым и пили водку. Он всё талдычил про лошадей, пытаясь отвлечь меня, и доливал, доливал.

– Где ж твой брат, белый шаман? – твердил я. – Ты же уверял, что он может отвести беду. Ты же уверял, Айдар. Нельзя убивать красоту. Ну нельзя, и точка.

Я плакал…

Леонид РОХЛИН
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №28, июль 2018 года