Телятинка
25.07.2018 18:50
Телятинка– Белый город! – язвительно восклицала жена, уезжая на лето в свой любимый Ленинград. – Выдержал две обороны! Поэтому здесь горячей воды нет и холодную дают по графику… Осталось Севастополь дустом посыпать, и станет рекордсменом по выживанию. Тебе, я вижу, здесь нравится? Ну и сиди в своём белокаменном гарнизоне.

А мне здесь действительно нравилось. Настолько нравилось, что самые белые в мире дома и самое синее в мире море заслонили собой мечты об адъюнктуре, диссертации, академической кафедре, Неве, Фонтанке, Медном всаднике… И девушки! Одни только девушки чего стоили – загорелые, озорные, полуголые…

Такая уж традиция повелась в нашей молодой офицерской компании: каждый год 30 мая наши жёны, урождённые москвички и ленинградки, уезжали с детьми до осени в свои любимые столицы. Казалось бы, абсурд – везти сына из Крыма оздоравливаться на Карельский перешеек…

– Это не абсурд, Вова, это предлог, – ответил мне старший товарищ, полковник медицинской службы. – Тебе что делать? Жить. Чернышевского только читать не надо, и чувством вины не надо маяться. А впрочем, можно развестись… Пока не поздно.

Десять лет назад полковник развёлся с коренной ленинградкой и пребывал в счастливом союзе с молодой жизнерадостной смуглой южанкой.

А в гарнизонах Северного флота существовала обратная традиция: ежегодно летом офицеры сажали своих жён и детей на теплоход до Мурманска, а оттуда семьи моряков разъезжались поездами и разлетались самолётами по всей стране – купаться, загорать на солнышке, потреблять витамины.

Мой однокашник, врач атомной подводной лодки, отпраздновал отъезд семьи таким образом: взяли с коллегой бутылку спирта и банку болгарских консервированных голубцов, забрались на вершину сопки. Белая ночь! Комаров больше, чем воздуха! Красотища! Одинокие лейтенанты развели костерок, положили туда банку консервов, а пока она грелась – успели провозгласить три тоста: за холостяцкое житие, за полярное лето и за тех, кто в море. После этого решили закусить. Лейтенант-штурманёнок нагнулся к костру, в тот же миг банка голубцов по закону жанра взорвалась, раскалённый фарш с капустой залепил несчастному всё лицо, и мой однокашник тащил на себе подвывавшего кореша в гарнизонный госпиталь, который, слава создателю, находился у подножия сопки.

– А дальше, до осени, как жили? – спросил я.
– Пили шило, – вздохнул однокашник. – Закусывали консервами. Ну, ещё грибы собирали в августе. Жарили их на закуску и снова пили. Спирт под грибочки хорошо идёт. Жарить было что… А вот отжарить некого. Мне ещё повезло – сдружился с разведённой медсестрой, и набрали мы совместных ночных дежурств, к радости коллег, двадцать штук в месяц. Всё равно наш госпиталь летом пустовал. Я дежурил и отжаривал, а строевым парням было плохо – любая женская особь летом нарасхват, даже не первой свежести…

Утренний поезд №7 Севастополь – Ленинград отправлялся с южного перрона неизменно под марш «Прощание славянки».

– Ну, бывай, папочка! – иезуитски улыбнулась жена, подставляя щёку для поцелуя. – И подумай хорошенько. Стремиться надо в цивилизацию. Кстати, вас летом в море не посылают? Или ещё куда? Хорошо бы подзаработать дополнительно.

В этот миг из вокзального репродуктора грянул марш «Прощание славянки».

– Если страна позовёт, – отшутился я.

Жена скривила обиженную гримасу и демонстративно промолчала.

С вокзала я приехал на службу, сразу зашёл к шефу, доложился: так, мол, и так, семью отправил. Суровый полковник неожиданно предложил рюмку коньяка. Опрокинув дозу, я не выдержал, рассказал про море, про «или ещё куда»…

– Успеешь, – махнул рукой шеф. – Кстати, пришла директива: в Афган теперь будем ездить вахтовым методом… Когда? Не знаю, написано «до особых указаний», но сам знаешь, как это бывает. Так что работай, наслаждайся летом и белым городом. И… – Шеф налил ещё по рюмке. – Как офицер офицеру скажу: парочка курортных романов в твоём случае не повредит.

По пути со службы заглянул на «стометровку» – так называлась сплошная полоса ресторанчиков и кафе в Артиллерийской бухте. А ещё «стометровку» называли «выставкой тщеславия», а ещё – «мясным рядом». За столиками сплошь сидели отдыхающие, в основном полуголые загорелые девицы, оценивающе сканировали мужских особей… Затрудняюсь понять, чего я в тот раз не выдержал: притворно-безразличных взглядов, бесстыжего сияния загорелых ног из мини-юбочек и задранных сарафанов или налитых юной зрелостью грудок, агрессивно торчавших из разрезов блузок, проступавших через полупрозрачные маечки, как кровь сквозь бинты.

Допивая пиво, подумал: не мой день. Втиснулся в переполненный троллейбус, оказавшись на задней площадке между двумя прелестницами. Одна из них, маленькая, точёная, всю дорогу тараторила о том, как она счастлива приехать домой из промозглого северного гарнизона, в котором остался служить муж-лейтенант. Вторая, высокая, смуглая, статная, говорила, что это не очень здорово – жить врозь, что надо бы ему, мужу, думать о том, как перевестись в солнечный Севастополь. Маленькая отвечала, что в прошлый сезон она и сама так думала, но кто этого полудурка на Юг переведёт, да и вообще, кому он нужен, а жизнь у неё одна и молодость одна, другой не будет: она «ещё в тот сезон всё поняла». Высокая понимающе хохотала, держась за верхний поручень, демонстрируя мне в упор идеально выбритую подмышку.

Троллейбус дёрнулся. Не удержавшись на ногах, «стоячие» пассажиры повалились кто куда, лично я улетел лицом в открывшуюся взору идеальную загорелую «троечку», вырвавшуюся на волю из условной майки. Виновато пробормотал:
– Простите.

По причине центростремительных сил контакт получился довольно длительным.

– Наслаждайтесь, – покровительственным тоном шепнула высокая и, обращаясь к маленькой подружке, продолжила: – Мне нравятся мужчины, которые пониже. С ними легче реализовывать любые фантазии, а ещё они амбициозны в карьере – Денис Давыдов, Бонапарт…

«Троечка» при этом продолжала ликующе демонстрировать себя, а маленькая подружка хохотала.

Выпав из троллейбуса, я брёл дворами многоэтажек с единственной мечтой – скорее попасть в квартиру, освободиться от мокрой формы, облиться холодной водой из тазика, потому что в кране «вечерняя» вода уже закончилась.

В кипарисовом островке между домами увидал знакомую молочную палатку с прилавком-холодильником – здесь я обычно покупал для маленького сынишки пятипроцентную манную кашку и разные смеси.

– Бутылку кефира, пожалуйста.
– А кашку? – иронически спросила девушка-молочница, каштановолосая, синеглазая, в накрахмаленном халатике, застёгнутом на одну пуговицу чуть пониже груди. – Вы забыли свою традиционную кашку, товарищ старший лейтенант.
– Это не моя кашка. Сегодня утром я отправил семью в Ленинград.
– Так на фига кефир просите? Тут впору ледяного шампанского.
– Грущу, – ответил я.
– Бывает! – расхохоталась молочница, передавая кефир. – Скажу только вам: счастье – самый плохой наблюдательный пункт. А мужская грусть убивает во всех смыслах. Грусть – субстанция стоячая, болотная, а мужчина должен быть вектором, направленным только вперёд.
– Откуда такие познания?
– Учусь на философском. В каникулы и сессии приторговываю кашкой.

Чтобы хоть чем-нибудь занять себя, я стал прибирать дома вещи, разбросанные в спешке отъезда. Вода в кране и вправду закончилась. Сделав глоток кефира, понял: продавщица права – не тот напиток. После «стометровки», троллейбуса и молочницы хотелось выпить чего-нибудь очень грешного.

Звонок в дверь! Никогда не забуду дверные звонки советской эпохи, такими впору объявлять ядерную войну или устраивать побудку в чистилище.

– Вовк, шельмец! Ну, наконец-то ты дома. Проводил? А где так поздно шлялся? Десятый час вечера, а мне и выпить не с кем.

На пороге соседка Зиночка – дама лет тридцати пяти, товаровед и заведующая известным в городе гастрономом на проспекте Нахимова. В руках у Зиночки огромная бутыль чёрного рома «Гавана клаб», приобретённого за чеки Внешпосылторга.

– Та-а-ак! – инспекторским сопрано вещает соседка, войдя в квартиру. – Вовка! Что за страшный коврик ценой рубль двадцать? Завтра же подарю тебе сирийский. Давай сюда свой хромой стул за пять семьдесят. Давай стаканы. Что за гранёная херня по двадцать пять копеек? Что за тарелки по рубль десять? А чайник за два пятьдесят? Вовка! Ты же морской офицер!

Муж у Зиночки моряк, старший помощник торгового судна, не вылезает из рейсов, а выпить Зиночке после трудного дня в совторговле не с кем. Жена моя умело притормаживала Зиночкины порывы, прикрываясь ребёнком. Теперь придётся соблюдать светомаскировку.

– Старший лейтенант! – восклицает соседка после первого стакана. – У тебя и закусить нечем? Меня тошнит от халвы по семьдесят копеек. Что у тебя ещё? Мармелад по рубль двадцать пять? Признавайся, для девок брал? Ха-ха-ха! Дайте мне посмотреть на девку, которая отдаётся за мармелад. Нет, правда, позовёшь, когда притащишь такую домой? Да не боись, жене не сдам. У нас, Вовка, в совторговле такое железное правило – тайны хранить, своих не сдавать! Наши торговые интриги – это как в контрразведке работать: не знаешь, на чём спалишься и когда… Или на ком? Ха-ха-ха!.. Сиди, пей, а я мигом.

С этими словами Зиночка убегает, возвращается с огромной коробкой швейцарского шоколадного ассорти и банкой растворимого кофе (явно не «Пеле»).

Пока пили ром, Зиночка инструктировала меня:
– В «мясном ряду» баб не снимай, там больше динамщицы вертятся – москвички, ленинградки, киевлянки… По ресторанам тоже не хрен шастать без денег. Конечно, если хочешь убедиться, я тебе одолжу, на полгодика, но с возвратом. Только на хрена это надо? И на «Хрусталке» девок не трожь. Те, что загорают без лифчиков, – они только с виду доступные. Так отбреют, что душа в рубцах будет, а у тебя всё ж душа поэта. И местных не трожь – свиристелки безмозглые, опять же, динамят… Снимай приезжих в Балаклаве, на Любимовке, на Фиоленте. На Учкуевке больше мамашки с детьми лежат – на хрена тебе их заботы? И хорошо бы вечером на Приморском, там мечтательные дурочки пялятся на закат. Таких хорошо в паре снимать. У тебя друзья есть? Лётчики-истребители на охоту вылетают парами – ведущий с ведомым.

Уходя, поддатая Зиночка оступилась в прихожей, и я поддержал её за талию.

– Быть или не быть? – спросила соседка сама себя, повиснув у меня на руке, и, выпрямившись, резюмировала: – Не быть! Ты ещё маленький. Шесть лет разницы. Тебе телятина нужна по семь рублей, а я – говядина по четыре семьдесят. И ещё, Вовка, никогда не связывайся с совторговлей, в смысле душу открыть. Со мной можно, с другими – ни-ни… Ну что, баиньки?

Назавтра после службы я искупался на Херсонесе, купил две бутылки местного шампанского, поужинал в пельменной вишнёвыми варениками.

– Эй, лейтенант! – окликнула меня юная молочница (она уже перешла на «ты»). – Почему кефир не покупаешь?

С заговорщицким видом я приоткрыл портфель.

– Ага! – засмеялась девушка. – Исправляешься. Слышь, так ты действительно дома один? У тебя можно принять душ после работы? А то противно тащиться потной через весь город. Не боись, не схаваю! Меня Виктория зовут.

Философ Вика позвонила в дверь, когда вода в кране закончилась. Я предусмотрительно нагрел полный эмалированный тазик и ещё кастрюлю про запас, потом сидел на кухне, поставив на стол бутылку охлаждённого «шампусика».

– Эй! – крикнула молочница из ванной. – Эй, Вова, иди сюда!

Я ожидал увидеть девушку как минимум в полотенце и замер с раскрытым ртом, будто мне врезали под дых.

Это была не просто телятинка. Зиночка сказала бы, что это как минимум японское филе-миньон по договорной цене, но я тогда ещё и не ведал, что такое на свете бывает. Я пытался сравнить её с кем-то и не мог. Тогда её мало с кем можно было сравнить, по причине моей неопытности, а теперь я знаю, что женщин вообще нельзя сравнивать, разве можно сравнивать цветы, или шедевры вечной музыки, или драгоценные камушки?

– Ну, чего ты? – дружелюбно спросила Виктория. – Я всего лишь хотела попросить: полей мне, пожалуйста, на голову, я так и не научилась мыть голову без душа.

Потом, завернувшись в полотенце, она пила шампанское у меня на кухне, а я думал: вдруг заявится Зиночка и оценит молочницу как товаровед… Вика была слишком хороша, чтобы её вот так оценивать. А может, её стоит обнять, просто обнять, прижаться, и она всё поймёт, и если она не против…

– Ладно, – сказала девушка, отставив в сторону опустевший стакан, – спасибо за гостеприимство. Уже поздно, я поеду домой. Провожать не надо. Эй!.. Да что с тобой такое, в самом деле? Ну, Вов… Ну… И потом, я не прощаюсь. Ты знаешь, где я работаю, и мы уже подружились. Ведь подружились? Ага?

Через час пришла Зиночка с бутылкой красного «Джонни Уокера», впрочем, я не пробовал ещё «Уокера» ни чёрного, ни красного.
– Вот тебе новый входной коврик за десятку. Да не бойся, дарю! А чем это у тебя так пахнет, дружок? Девкой у тебя пахнет! Совторговлю не проведёшь!.. Ага, и стаканы ещё не помыл… Бутылка под раковиной виднеется… И шоколад весь кто-то сожрал, только не говори, что сам, не поверю… Приберись, а я сейчас.

Зиночка вернулась с палкой финского сервелата и коробкой киевских конфет.

Виски мы цедили до двух часов ночи. Уходя, соседка спросила:
– Она хоть тебе дала?.. Я так и подумала. Мужчину, которому только что не дала баба, я вычисляю сразу. Какая она, расскажи? Та-а-ак, видела в кипарисах эту молочную макаку… Она хорошенькая. Под дурочку косит, но не дура, совсем не дура… Знаешь, закупочная цена на неё будет высока. Мелким оптом не возьмёшь, крупным не стоит. В розницу… в розницу для женитьбы берут, но ты ведь на ней не женишься? Да и не стоит. А как товаровед скажу: первая жена – это высший сорт, вторая жена – первый сорт, третья – уже пересортица.

Неделю я мучился желанием снова встретиться с Викой, пригласить её домой. Если бы не видел её в ванной, мне было бы легче. Всё, что я придумал, чтобы облегчить своё состояние, – это разработал новый маршрут по пути со службы. Через соседский двор.

Дни становились всё жарче. Дома я обливался холодной водой и ждал, когда придёт Зиночка, непременно с новой бутылкой и коробкой конфет, будет медленно пить и оценивать, что сколько стоит в моей съёмной квартире.

Соседка уходила за полночь, я ложился, закрывал глаза и, обретая утраченное от воздействия алкоголя равновесие, вдруг начинал слышать возникающий где-то вдалеке и приближающийся из ниоткуда марш «Прощание славянки». В эти мгновения я больше всего на свете боялся разлепить тяжёлые веки и увидеть окно купейного вагона и в нём отрешённое лицо жены и белокурого трёхлетнего сынишку, машущего мне ладошкой.

Владимир ГУД,
Санкт-Петербург
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №29, июль 2018 года