Браконьер
31.07.2018 19:36
БраконьерНа кордоне Саня Туров числился в должности хозяйственного рабочего и никогда не стал бы завидовать лесникам, не имей они перед ним одного преимущества: всем им выдавались ружья, а Сане не полагалось. И он никогда бы не поехал в охрану и не поймал бы браконьера, если бы опять же лесничий участка не дал ему с собой ружьё.

Ружья Саня любил до самозабвения, и жена никогда не видела от него, даже в первый год замужества, такой ласки и нежности, какие он испытывал к ним. Взяв ружьё в руки, Саня поглаживал цевьё, точно это была девичья грудь, прижимался и тёрся щекой о приклад, а переломив ствол, с наслаждением вдыхал кисловатый запах сгоревшего пороха.

Супруга Таисия Григорьевна до замужества и переезда вместе с Ваней на кордон трудилась бухгалтером на базе, и у неё сохранилась привычка всё подсчитывать и выводить проценты. Даже курочки у неё стояли на учёте. Рябушка, например, неслась в ноль целых пятьдесят две сотых яйца в день, а хроменькая Пеструшка – в ноль целых восемьдесят шесть, то есть почти по яйцу, и поэтому корм она получала отборный в первую очередь.

Когда Саня решил втайне от жены копить на ружьё и с каждой получки понемногу откладывал, Таисия Григорьевна, пересчитав деньги, в первый раз спросила:
– А где восемь процентов?
– Как говорится… какие восемь процентов?
– Ты мне дурочку не валяй. Где деньги, спрашиваю?

Супруга заругалась, и, поскольку речь снова шла о процентах, Саня с горечью подумал, что сам он, судя по тому, что яиц, как хроменькая Пеструшка, не несёт, а зарплата у него маленькая, в глазах супруги ценится не выше нуля, и ещё удивительно, что получает корм.

Любовь к ружьям у Сани не была случайной. Он вырос в сибирском селе на берегу Ангары, где все мужики промышляли в тайге зверя и в каждом доме имелись ружья и даже карабины. Санин отец, в прошлом городской житель, в тайгу не ходил, работал заведующим клубом, играл на баяне и прочувственно пел народные песни. Особенно любили охотники, подолгу не бывавшие дома, слушать старинную солдатскую песню «Наши жёны – пушки заряжёны».

В большие праздники, когда почти в каждом доме веселились и улицы села становились необыкновенно длинными, извилистыми, запутанными и неузнаваемыми, так что ходить по ним было одно мучение, отец исчезал на несколько дней, кочуя со своим баяном с одной гулянки на другую.

Возвращался он осунувшийся, смущённый, потирал трещавшую под рукой щетину на щеках и отводил глаза. Но баян всегда выглядел как новенький, и кнопки блестели, как начищенные пуговицы на парадном генеральском мундире. Поставив инструмент на тумбочку и накрыв вышитой салфеткой, отец говорил: «Стой здесь до следующего светлого дня». А Сане пояснял: «Я на войне зарок дал: если останусь жив – играть буду, петь буду, веселиться буду, а стрелять – никогда».

Саня ничего этого не понимал. Ему только было стыдно перед ребятами, что отец не охотник, и он страстно хотел иметь своё ружьё. Он так представлял, как будет промышлять в тайге с ружьём, а потом придёт домой, прицелится – и жахнет прямо в баян.

После школы Саня уехал из дома, работал то в геологоразведке, то в лесоустроительной экспедиции и лет через десять добрался до кордона на Волге.

За годы странствий он твёрдо уяснил, что ружьё ему нигде не дадут и единственный выход – самому купить двустволку.

С Таисией Григорьевной они теперь ругались постоянно – свои восемь процентов Саня так и не доносил. Он не выпивал, и жене давно надо было смириться с потерями, но она не понимала, куда уходят деньги, почему цифры и проценты не сходятся, и чувствовала себя обманутой.

Ругаясь, Таисия Григорьевна язвительно называла Саню «хмырём восьмипроцентным», «нулём без палочки» и «дебет-кредитом». Непонятное слово «дебет» было похоже на «дебил», значение которого Саня знал. От злости Саня суживал глаза и, не оставаясь в долгу, кричал на супругу: «Дура вычислительная! Таблица умножения!» Тогда терявшая терпение Таисия Григорьевна хватала изворачивавшегося Саню за воротник и, толкая перед собой до дверей, вышибала на улицу с такой силой, что он ещё долго, гася скорость, бежал по двору, распугивая куриц и стараясь не наступить на яйценоскую Пеструшку.

– Проваливай. Чтобы духу твоего не было, – напутствовала его с крыльца супруга. – Хмырь восьмипроцентный.
– Как говорится… – бешено кричал ей Саня. – Как говорится… Как говорится… Дура вычислительная.
– Тю, закакговорился. Хмырь, – злорадно откликалась Таисия Григорьевна. – Слова путного от него не услышишь.

Саня и сам знал за собой эту слабость: когда нервничал или злился, забывал все известные, даже матерные, слова. Словно перед глазами, ослепив его, вспыхивала мгновенная молния, и в следующую минуту он, потерянный, оказывался в незнакомой местности, откуда не знал дороги домой. И тогда, начав фразу, не сразу мог её закончить, бесконечно, как заведённый, повторяя своё «как говорится», – точно тыкался в разные стороны в поисках дороги.

Откричав, он садился на скамью спиной к дому и глядел на реку и тростниковые заросли. Его охватывало мстительное чувство. Хотелось уйти из дома навсегда, оставив Таисию Григорьевну с её высокопроцентными курочками в одиночестве.

А идти можно было куда хочешь. Если налево – то в большое село Тузуклей, на должность скотника на ферму. А если направо – то в сторону моря. Устроиться там рыбаком на сейнер и зарабатывать большие деньги, на которые не то что ружьё – пушку купить можно. Или идти прямо – в город Астрахань, где больших денег не платят, но зато весело и шумно.

Последняя ссора была особенно обидной. Супруга даже не заругалась, только устало и безнадёжно сказала: «Забирай, Саня, свои восемь процентов и иди к едрене фене», – и толкнула широкой ладонью в спину, указывая направление.

Теперь Саня сидел на своей скамейке, понемногу успокаивался и снова думал, в какую сторону ему идти. Уже наступил вечер, закатывалось солнце, у противоположного берега, под деревьями, было сумрачно, тенисто, но всё остальное пространство реки ещё сверкало жарким пламенем, от которого сами собой щурились глаза. Представлялось, как, перекинув через плечо купленное ружьё, он шагал по дороге, сворачивая то налево, то направо, то двигаясь прямо – к городу Астрахани, а в это время оставшаяся дома Таисия Григорьевна в поисках денег обшаривает его брюки и пиджак. Но вывернутые наизнанку пустые карманы в насмешку над ней свисают, словно высунутые языки.

Саня предавался ещё этим мечтам, когда из конторы, стукнув дверью, вышел лесничий участка Кисим Куанович. Сутулый, на тонких старческих ногах и с заложенными за спину руками, лесничий казался Сане похожим на большую птицу, которая когда-то умела летать, но разучилась, и теперь, о чём-то грустно размышляя, устало бродила по берегу.

– Что, Саня, – спросил Кисим Куанович, отрываясь от размышлений, – опять с женой поссорился?

Напоминание о жене и ссоре разозлило Саню – снова, стукнув в голову, сверкнула перед глазами молния.

– Как говорится… – начал он. – Как говорится… Как говорится… пошёл ты, Кисим, к рыбам.
– Ты, Саня, не ругайся, – рассудительно сказал лесничий, – ты лучше в охрану съезди. Бузников, дармоед этакий, с выходного из города не вернулся, Влас Михайлович болеет радикулитом, а Серёжка с Володькой – те ещё паразиты – уехали в Тузуклей за бензином и пропали.

Лесничий и правда был озабочен отсутствием лесников, не зная, кого послать в ночную охрану. О Сане, работавшем на хозяйственной должности, он сначала не подумал, как никогда не думал о нём, пока не видел воочию. Хотя кордон был маленький и жило здесь, вместе с детьми, шестнадцать человек, многие умудрялись не встречаться друг с другом по целым неделям. Саню же Кисим Куанович не видел месяцами. Или просто не замечал.

– А сам чего не поедешь? – недоверчиво спросил Саня.

Сердце у него ёкнуло радостно и тревожно. Поехать в охрану означало получить ружьё. Причём поедет он в одиночку, а не напарником, как раньше, Бузникова, Власа Михайловича или Серёжки с Володькой, которые ружьё в руках держать разрешали, но стрелять – никогда.

– Я-то поеду, – лесничий присел рядом на скамейку и упёрся ладонями в колени, – но по первому маршруту, а на второй послать некого. Правда, может, Бузников ещё вернётся. Или Серёжка с Володькой.
Сане очень захотелось, чтобы «паразиты» вовремя не вернулись.
– А ружьё дашь? – спросил он.
– Зачем, Саня, тебе ружьё? Ты только погоняй по ерикам, пошуми мотором, попугай, если где объявится браконьер. И лодку хорошую возьми – Власа Михайловича.
– Нет, без ружья не поеду, – занервничал Саня, и лицо у него приняло обиженное выражение, точно лесничий пытался его обмануть. – В одиночку и без ружья, Кисим, – это нарушение техники безопасности. Случись что, тебя засудят.

Саня был прав, и Кисим Куанович, собиравшийся через год на пенсию, это знал. На мгновение промелькнула перед ним странная картина. Он представил себя сидящим дома, но почему-то у зарешеченного по-тюремному окна, за которым вместо привычного садика с яблонями, грушами и черешней виднелось остриё штыка часового, бродившего взад-вперёд.

– Ладно, дам ружьё.
– С патронами, Кисим.
– Само собой. Иди, Саня, собирайся.

Кисим Куанович не обманул, выдал ружьё и два патрона.

– Смотри, напрасно не стреляй, – предупредил он и с сомнением посмотрел на Турова.
– Сейчас, фейерверк из двух патронов устрою, – недовольно ответил Саня и, не удержавшись, добавил: – Как говорится…

Ружьё он принял с благоговением – даже его тяжесть показалась благородной – и вышел из конторы, держа его, как и лесник Бузников, стволами вниз. Его охватило радостное волнение, голова сладко кружилась, в ней стоял звон, и было такое чувство, что он внезапно нашёл дорогу в той незнакомой местности, куда его, после мысленной вспышки молнии, временами заносило.

На первый взгляд, на кордоне ничего не изменилось, но это было не так. Стояла необыкновенная тишина, словно всё живое вокруг, увидев Саню с ружьём, сразу замерло, уменьшилось в размерах и теперь пытливо наблюдало издали за каждым его движением – и птицы, сидевшие на деревьях, и сами деревья, и рыба в реке, и вышагивающий следом, как цапля, лесничий. Даже комары, казалось, неподвижно зависли в воздухе и слегка расступились, давая ему дорогу, точно он, бывший до этого какой-то незначительной, боковой частью мира, сразу стал его центром.

С тем же настроением и в ожидании ещё более радостных перемен Саня забрался в лодку. Для полноты счастья не хватало, чтобы его увидела Таисия Григорьевна. Отвязывая чальную верёвку, он не удержался и взглянул в сторону дома, но никакого движения за окнами не заметил. Может быть, супруга легла спать или, пользуясь его отсутствием, обыскивала карманы брюк, но, если бы выглянула, Санин процент наверняка подскочил бы высоко – до уровня Пеструшки.

«Ладно, чего уж теперь, – с досадой подумал он, – подождём, пока своё ружьё не купим».

Сначала Саня решил плыть вниз по протоке Широкой до брандвахты. Бузников, когда отплывал, сразу давал полный газ, и, бывало, его лодка давно исчезала за поворотом, и шум мотора затихал, а около кордона всё ещё бились о берег волны. Саня тоже дал газ и помчался мимо сидевших на корягах цапель и бакланов. Птицы шума мотора не боялись, но когда шедшая за лодкой волна заливала корягу, нехотя взлетали и усаживались на верхушках деревьев.

До брандвахты он добрался минут за двадцать – на горизонте ещё желтел закат, но сверху на него наваливалось чёрное небо, где, слабо помигивая, уже заслезились первые звёзды. Взяв ружьё, он легко и пружинисто походил по палубе.

На брандвахте, как и на кордоне, тоже стояла полнейшая тишина. И здесь всё живое, замерев, не сводило с Сани пытливых глаз и чего-то, наверное, от него ждало. Тогда он поочерёдно прицелился в задремавших на дереве цаплю и ворону. Цапля так и не проснулась, а ушлая ворона, видно, знакомая с ружьём, тут же сорвалась с ветки и улетела, долго ещё мелькая на фоне потухавшего заката.

Радость окончательно не улеглась, но на лице Сани появилась озабоченность. Надо было решить, когда лучше выезжать в охрану. Слишком рано – можно спугнуть браконьеров. И слишком поздно не с руки: браконьеры тогда наловят рыбы и уйдут восвояси. Лучше, конечно, выезжать посерёдке, но где эта серёдка?

Отчалил Саня, когда окончательно стемнело. Звёзды помигали-помигали, но на небе чётко так и не проступили – неожиданно взошла луна и притушила блеск. Зато от лунного сияния засверкала вода, и стало видно каждую тростинку и корягу.

Саня гнал лодку, прижимаясь то к одному берегу, то к другому, чтобы насладиться скоростью вблизи беспрерывно мелькавшего, уносившегося назад тростника, а жгуче белевшая, уменьшившаяся в размерах луна, точно выстреленное ядро, летела за ним. Сане казалось, что и сам он похож на выпущенную из ружья пулю, и время от времени, поглядывая на луну, гадал, кто кого опередит.

Чужую лодку-бударку он увидел неожиданно – свернул в какой-то ерик и чуть было не ударил её, причаленную к берегу, в борт. От набежавшей волны чужая лодка приподнялась и опустилась, и там сразу забилась рыба. Саня заглянул в бударку – на дне, под мокрой сетью, был навален только что пойманный сазан, на глаз килограммов сто. Браконьера поблизости не было.

Саня желал этой встречи и не желал, и теперь, когда она должна была произойти – на пустынной, высвеченной луной полоске берега, за которым сразу начиналась упругая тростниковая крепь, – его охватило волнение. Охватило не потому, что было страшно, а потому, что он боялся упустить браконьера, и тогда лесничий Кисим Куанович, проведавший каким-нибудь образом об этом случае, непременно скажет: «Хорош гусь, не смог задержать за всю жизнь одного-единственного браконьера. Да ты, Санька, как говорится, и на восемь процентов не тянешь».

В том, что браконьер прятался, не было ничего удивительного – всё живое сегодня, завидев его с ружьём, так же пряталось и замирало. Видимо, и браконьер сейчас опасливо и напряжённо наблюдал за ним из тростника. Вспомнив о ружье, Саня испытал облегчение, словно был не один, а с хорошим другом, который в трудную минуту поможет и подставит для надёжности собственное плечо.

– Эй, мужик, выходи! – закричал он.

Никто не ответил, и ничего в тростнике не шевельнулось, но Саню это и не расстроило. Теперь у него появился повод выстрелить, и, когда он доставит браконьера на кордон, лесничий не скажет, что истратил патрон напрасно. Саня вскинул ружьё и жахнул в небо. Отдача была сильной, и ему даже показалось, что луна побледнела сильнее обыкновенного и откачнулась в сторону, уворачиваясь от ружейного заряда. На браконьера выстрел произвёл ещё большее впечатление: затрещал и раздвинулся тростник, и на берегу появился невысокий мужчина в потрёпанной телогрейке, с хлопьями торчащей из дыр и прорех ваты и в зимней шапке.

Ничего грозного и пугающего в браконьере не было, и Сане даже стало смешно. Он представлял его огромным мужиком с ходившей ходуном челюстью и недобрым взглядом из-под нависших козырьком бровей, а перед ним стоял какой-то заморыш, похожий на невылинявшего зайца.

– Давай, мужик, собирайся, – легко и весело сказал он, – поедем на кордон грехи считать.

Браконьер постоял, словно специально для того, чтобы Туров мог на него полюбоваться, и мелкими шагами пошёл навстречу.

– Так ведь меня засудят, голова ты еловая, – он казался искренне удивлённым, как будто Саня предлагал совершить какую-то глупость. – Мне на кордон никак нельзя.
– Сразу уж засудят, – насмешливо возразил Саня. Он поставил на борт лодки ногу в сапоге и положил на колено ружьё, чтобы оно лучше было видно – так, он помнил, разговаривая, всегда делал Бузников. – Рыбу и сеть у тебя конфискуем, а потом штраф заплатишь.
– Да ты не понимаешь, паря, у меня уже два привода было. На третий раз обязательно засудят, – браконьер по-прежнему не скрывал удивления. – А ты ведь Саня, верно? Туров? Тогда ты должен меня знать. Я Витька Колупаев из Грушева.

То, что браконьер его знал, было для Сани неожиданностью. Он даже испугался, что мужик сейчас уговорит его отпустить, и тогда лесничий спросит за использованный патрон, решив, что стрелял из баловства, и уже никогда не доверит оружия. Мужика, когда тот подошёл ближе, он действительно вспомнил: приезжая в Грушево за продуктами, Саня видел его несколько раз в магазине и возле дома, где вместе с женой и двумя дочками-подростками он копался в огороде. Говорили, что его жена сидела в тюрьме за растрату и мужик сам три года растил дочерей.

Вспомнив девчонок, Саня почувствовал смущение. Что-то тогда при встрече его в них поразило. Они показались испуганными, потому что всё время жались к матери, точно защищали её или сами искали защиты. Взглянув мельком на их одинаковые, не по росту короткие пальтишки, на их лица с некрасиво-широкими, растянутыми, как у птенцов, ртами, он ещё подумал, что девчонки голодные. Наверное, потому так подумал, что в его представлении жить три года без матери с одним отцом значило голодать. Он бы, наверное, и сам голодал, если бы рос с отцом, который всё время проводил на гулянках.

– Давай-давай, собирайся, садись в свою лодку, я тебя на буксире потяну, – сурово, чтобы не разжалобиться, скомандовал Саня.
– Да не поеду, – браконьер начал сердиться на такую непонятливость. – Что же, я теперь из-за рыбы должен в каталажку садиться?
– Поедешь, на сто процентов поедешь, паразит этакий.

Браконьер, видимо, стал понимать, что Саня не шутит, не помогло даже упоминание о знакомстве. Запаниковав, он беспомощно огляделся по сторонам, словно искал того, кто бы сумел уговорить Саню не забирать его на кордон.

– Слушай, Саня, возьми себе мотор и сеть, только отпусти, – попросил он.

На какой-то миг Туров чуть не соблазнился и не спросил: «А ружьё у тебя есть? Вот если ружьё…» – но вовремя опомнился. К тому же браконьер подошёл вплотную и мог, как говорится, неожиданно напасть.

– Осади, паразит этакий! – закричал он, с удивлением отметив про себя, что хотя и нервничает сейчас, точно поругался с Таисией Григорьевной, но совсем не путается в словах, произносит всё правильно. – Отойди на тридцать три шага, гад беспроцентный, и забирайся в свою лодку.

Браконьер ошалело затоптался на месте, не зная, что ему делать – отойти на тридцать три шага или забираться в лодку, и Саня понял, что настало время опять выстрелить. И, вскинув ружьё, он жахнул, на этот раз специально целясь в луну, но она успела предусмотрительно прикрыться облаком.

– Ладно, забираюсь, – злобно сказал браконьер. – Только успокойся.

Обратной дорогой Саня предвкушал, как будет рассказывать об этом на кордоне. Теперь, со стороны, он понимал, что вёл себя смело и решительно, а браконьер, наоборот, жалко и глупо, хотел даже купить его за мотор. Бузников ему скажет: «Молодец, молоток». Молодые Серёжка с Володькой перестанут наконец ухмыляться каждый раз, когда разговаривают с ним, а лесничий похлопает по плечу, заглянет в глаза, и отныне уже без опаски будет доверять ружьё и, может быть, даже переведёт в лесники. И, значит, у него появятся сразу два ружья. Своё он повесит дома на стену, чтобы Таисия Григорьевна постоянно видела его перед собой и привыкла Саню уважать, а со служебным станет ездить в охрану.

В груди у Сани от радости всё пело. Он даже представлял эту радость физически, в виде огромного, раскалённо-красного, дымного, как восходящее солнце, шара. Оглядываясь на чужую лодку, которую тянул на буксире, Саня видел сидевшего на корме браконьера – ветром отдувало назад уши его зимней шапки, и он ещё больше походил на зайца, только теперь убегающего от стаи гончих.
– Эй-эй, – кричал он ему. – Как говорится, наши жёны – ружья заряжёны!

Потом Саня успокоился, почувствовал усталость от бессонной ночи, зевнул и поглядел на небо. Луна, гнавшаяся за ним так долго, выдохлась, отстала и висела за левым плечом далеко позади.

А затем и совсем грустно стало. Светлая полоса неба на востоке ширилась и поднималась вверх. От близости рассвета навалилась дремота, и вспомнились некстати девчонки-подростки, про которых Саня когда-то решил, что они голодают. Может, и голодают, ведь рыбу-то, скорее всего, браконьер ловил не на продажу, а себе на котёл. Но думать об этом сейчас не хотелось.

Кисимова лодка была у причала, значит, и сам он уже вернулся. В конторе неярко горела лампочка, освещая видные через окно голые стены и висевшую на гвозде зелёную форменную фуражку лесничего. Услышав шум мотора, Кисим Куанович торопливо вышел к реке.

– Вот, Кисим, доставил, – заглушив мотор и причаливая к мосткам, сказал Саня.

Они пересчитали рыбу, определив её вес, составили протокол, в котором Саня тоже расписался, и, закончив все дела, лесничий повёз браконьера в Тузуклей – наверное, сдавать в милицию, а утомлённый Саня присел на свою излюбленную скамейку. Небо всё светлело и светлело, по реке поплыл туман, время от времени на середине била рыба, и звук был как от пощёчины. Браконьер, когда его вели к лодке, снял зачем-то свою зимнюю шапку и сказал, поглядев на Саню:
– Хмырь восьмипроцентный.

«Откуда он знает про восемь процентов?» – изумился Саня и хотел было погрозить ему ружьём, но ружьё он уже сдал и, вместо того чтобы обидеться на браконьера, опять вспомнил о его дочерях.

Воспоминание его не обрадовало. Вместо того чтобы посидеть вот так, отдыхая, на берегу, а потом перекусить и завалиться спать, он мучился разными мыслями, которые лезли в голову. Представилось, как всю ночь голодные девчонки, ожидая отца с наловленной рыбой, провели у окна. В доме, конечно, нет ни крошки, хоть шаром покати. Мать, скрывая от девчонок слёзы, плакала за занавеской, а те, заслышав всякий раз на реке звук мотора, выскакивали на крыльцо, надеясь, что сейчас этот звук приблизится к ним, оборвётся, мягко зашуршит днищем о песок причаленная лодка, заплещутся о берег нахлынувшие волны и через минуту у дома с мешком за плечами появится отец.

Не дождаться девчонкам рыбы и отца не дождаться. Возможно, они даже увидят, как повезёт его в Тузуклей Кисим Куанович, и, выскочив в очередной раз на крыльцо, проводят отца недоумёнными и растерянными взглядами. Ах, как нехорошо всё вышло, а виноват он, Саня Туров.

Саня заскрипел зубами и прикрыл глаза. В груди, где ещё недавно искрилась радость, было так тяжело, словно к самому сердцу привесили чугунную гирьку.

На другом берегу стоял приехавший из города лесник Бузников и кричал, чтобы Туров его перевёз. Кричал он, видимо, давно – лицо было красным и злым. Саня Бузникова перевёз и отправился домой.

– Рыбы достал? – не поворачивая головы от плиты, спросила Таисия Григорьевна.
– У Кисима потом сазанов возьмёшь.
– Садись, поешь. Картошка нажарена, и арбуз.
– Не хочу. Пеструшке мою долю отдай, как говорится, – сказал Саня.

Супруга внимательно на него посмотрела, раздумывая, начать ругаться или нет. Решила пока подождать.

В спальне Саня прилёг на диван, укрылся одеялом, но уснуть не мог. Тяжесть в груди не проходила, гирька, привязанная к сердцу, тянула и тянула вниз. А ведь придётся ещё рассказывать, как он поймал браконьера, и Бузников восхищённо скажет ему: «Молодец, Саня, молоток», – а лесничий доверительно похлопает по плечу и заглянет в глаза.

От этих мыслей стало совсем невмоготу. Разболелась от мыслей голова и на ощупь стала горячей, словно внутри неё, как в тлеющей головешке, подспудно гулял неостывающий жар. Одно только и было хорошо: не надо ни с кем видеться. Так уж загадочно повелось у них на кордоне, хотя живут здесь всего шестнадцать человек вместе с детьми, что с Бузниковым, Серёжкой, Володькой, Власом Михайловичем он встретится теперь через неделю, с лесничим Кисимом Куановичем – через месяц, а с грушевским браконьером и его дочерьми – дай бог, никогда в жизни.

Владимир КЛЕВЦОВ,
г. Псков
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №30, июль 2018 года