Страна одиноких старушек
04.08.2018 02:45
Давайте позаботимся о наших мужчинах

Страна одиноких старушек– Ишь ты, вона как! Ну и ну! Ай-ай, чудеса! – Василий Лукич перед телевизором, как ребёнок, изумлялся, качал головой, хлопал в ладоши. На экране, пока ещё в макете, возводился очередной торгово-развлекательный центр. Город в городе, сказка наяву – не за тридевять земель, а в областном центре. – Анюта, ты только погляди!

Супруга Анна Ефремовна не одобряла мужниного увлечения телевизором, раздражало оно её – вроде взрослый мужик, а как дитя малое. Слазил бы лучше в овощную яму за картошкой. Василий Лукич засобирался, но никак не мог оторваться, из прихожей одним глазиком досматривал: что там на экране расписывает захлёбывающийся от восторга корреспондент.

Небоскрёбы причудливых форм в виде вздыбленных волн-цунами, зеркальными громадами нависших над стареньким городом. Танцующие, поющие, цветные фонтаны. Висячие кружевные мосты. Пышные сады. А чтобы они оставались вечнозелёными, в Сити будет круглогодично поддерживаться субтропическая температура. Предусмотрен климат-контроль: отопление, увлажнение, защитные экраны от ветра, насыщенный кислородом воздух…

Все эти сто гектаров великолепия и роскоши охватит гигантский прозрачный купол; даже в пасмурную погоду здесь всегда будет сиять солнце и голубеть небо.

У Василия Лукича на работе в цеху над головой тоже купол, правда, низкий, грязный. Чтоб было пусто архитектору, состряпавшему сие чудо конца ХХ века!

Дешёвый пластик давно потрескался, зимой в цеху держался собачий холод. Сухой снег, как в сказке «Двенадцать месяцев», тихо и красиво осыпался на станки и красные от холода руки рабочих.

Летом пластиковый купол и громадные, серые от пыли окна играли роль парника, только вместо огурчиков и помидорчиков здесь парились рабочие. Душегубка, плюс 50 градусов, от железа пыхало жаром, как в бане от раскалённых каменок.

Начальство строго-настрого запретило включать в цехах систему вентиляции: жесточайшая экономия электричества.

Раньше рабочие спасались тем, что несколько раз за смену украдкой бегали в душ: малость охладятся, придут в себя – и часик-другой можно опять жариться за станком. Но начальник цеха заметил и пресёк эту маленькую мужицкую хитрость. С блокнотиком прохаживался между станками, засекал время. Отсутствуешь на рабочем месте три минуты – лишишься премии.

Поговаривали, что в цеху собираются развесить камеры видеонаблюдения и нанять специального человека – следить за дисциплиной. Надсмотрщика. А ещё в жаркие дни стали закрывать душ на плановый ремонт.

Василий Лукич вздыхал: хороший хозяин коня – и того выпряжет, в реке искупает. Пополоскались бы мужики под тёплой водичкой, смыли липкий, разъедающий глаза пот – и с новой силой, освежённые, принялись бы за работу. Ан нет, вдруг работягам мёдом покажется?

– А я, может, на очко бегал, – загнанным зверьком огрызнётся какой-нибудь доведённый до отчаяния работяга. – Чего уж, давайте робы с мишенями выдайте, как в концлагере!

Василий Лукич, мокрый как мышь, утрёт ладошкой пот, исподтишка зыркнет на происходящее, боязливо качнёт лысой головой: «Ах, храбрец! И не боится на рожон лезть, перечить начальству. Язык как шило, а руки золотые. И терпят, куда деваться. Попробуй найди слесаря-наладчика с такой квалификацией».

Если честно, то попробуй нынче найди вообще слесаря. Цеховой возраст – пятьдесят плюс. Среди молодых дурных нема за 16 тысяч на допотопных станках вытачивать детали с точностью до доли миллиметра. Да в столицах таджичка-судомойка в захудалой кафешке получает в разы больше.

Руки заняты – голова свободна. Василий Лукич про себя сокрушается: ведь закупи новые станки, оборудуй цеха по последнему слову техники, положи хорошие зарплаты токарям и слесарям – они тебе три, пять норм в благодарность выжмут, из кожи вылезут.

Да только если речь заходит о работягах, государство начинает косить под дурачка. Заводит бесконечную шарманку о популяризации рабочих профессий, о конкурсах профессионального мастерства и переходящих вымпелах, о возрождении рабочей гордости и досках почёта… Жене и детям – что, доску почёта выковыряешь и приволочёшь на ужин: жрите? Сами, небось, себя не конкурсами и переходящими вымпелами кормят.

Вслух Василий Лукич таких крамольных мыслей благоразумно не высказывал. Попробуй выскажи: не видать премии как своих ушей. Анна Ефремовна с взрослеющими дочками и так зудят, высмеивают зарплату Василия Лукича: «Ну и куда, папочка, нам с твоей получкой? Под стекло в рамку засунуть или полтора раза в магазин сходить?»

Не приведи бог, если Василия Лукича уволят. Анна Ефремовна страшна в гневе, страшнее заводского начальства. Упрёт могучие руки в бока: «Учти, на своей шее тебя не повезу, на меня не надейся. Боливар двоих не выдержит». «Боливар» – это она так называет свою пенсию.

В который раз Василий Лукич прокрутит горькие мысли в голове, вот так выговорится, выплеснется про себя, сам с собою поспорит, сам себя урезонит – вроде и легче становится.

Легче, но не сегодня. Слишком обидны и тяжки мысли, слишком парко и душно в цеху. Над треснувшим куполом потемнело, собираются тучи, погромыхивает: будет гроза.

Тихонько взялся за сердце Василий Лукич, заскрёб ногтями, расстёгивая, разрывая ворот робы. Посинел дочерна лысиной – и опустился, скорчился, маленький, у большого станка. В последний момент успел вырубить станок. Помирать помирай, а технику безопасности и режим экономии блюди: чего зря махину гонять, энергию тратить.

Тут, на полу, его, свернувшегося калачиком, и обнаружил мастер.

На поминках, как водится, говорили о покойнике хорошие слова. Жил человек безобидно, тихо, никому не мешал, производил материальный продукт. Последний из могикан, можно сказать. Полвека работал на совесть, лелеял мечту о пенсии: как на скудные сбережения купит избёнку в заброшенной деревне. Рядом лес с грибами-ягодами, речка: будет удить рыбу. Заведёт козу, кроликов. Маленькую пасечку, домиков на пять-шесть, баловать дочерей и внучат мёдом.

Полгода до пенсии оставалось – и умер: на горе близким, на радость Пенсионному фонду. Всё.

Нет, не всё. В голове застряла картинка, которую я наблюдала на остановке у заводской проходной 8 Марта. Крутился здесь подвыпивший мужичок пролетарского вида, от его курточки остро пахло машинным маслом. Из коротковатых рукавов висли сплющенные физическим трудом руки. Он пьяненько приставал к стоявшим на остановке женщинам.

– Матушки мои, красавицы! – растроганно и слезливо взывал мужичок. – С праздником, милые! Куда бы мы без вас, лапушки?

Пытался обнять увёртывавшихся, убегавших от объятий смеявшихся женщин, упорно вручал одну на всех сломанную мятую гвоздичку, зажатую в чёрной пятерне-ковшике. На него замахивались сумками, в шутку колошматили кулаками по спине.

– Матушки! – взывал он, тщетно пытаясь приобнять хоть одну женщину. – Ластоньки мои, куда вы разбегаетесь, милые? Не съем я вас!

А всё-таки русские женщины самые лучшие, думала я. В какой ещё стране такое «поздравление» вызовет добрый смущённый смех прекрасной половины человечества? Европейские феминистки – те с брезгливыми и негодующими физиономиями залопочут на своём языке, вызовут полицию.

И засудят мужичка, дадут по полной: за то, что вторгся в неприкосновенную пространственно-психологическую зону, допустил возмутительный тактильный контакт. За сексуальные домогательства, наконец. А наши русские не избалованные вниманием женщины рады и такому проявлению заботы.

Приставал он ко всем подряд: раскинув руки, как неводы, ловил разбегавшихся, повизгивавших старушек, женщин, девушек. Причём молодо, по-девичьи пронзительно визжали именно старушки, отталкивали его, ругали: «Куда, чёрт! У, глаза-те залил!» Но ругали снисходительно, ласково. Уговаривали: «Иди жену цветком порадуй! А лучше проспись, а то жена шибко обрадуется – сковородой по башке!» Сочувствовали. Жалели. Заботились.

А давайте позаботимся о наших мужчинах ещё раз. Можете от негодования разорвать меня на сто маленьких Нелидовых, но для многих из них шестьдесят лет – это и так недосягаемая, фантастическая планка. А лишних пять лет приплюсуй – всё, край, крышка гроба.

Это я о мужчинах рабочих профессий: механизаторах, глотающих пыль и кострику, токарях, слесарях, дорожниках, строителях. Их без того осталось раз-два и обчёлся, вымирающий вид, хоть в музей под стекло выставляй. Говорю же: последние из могикан.

А офисная копошащаяся мелочь, начальники с их креслами, кондиционерами, кофе и секретаршами – пусть выходят на пенсию хоть в девяносто. Их и без того из кабинетов самым здоровенным гвоздодёром не выковыряешь.

– А о нас кто позаботится? Мы детей рожаем! – зашумят женщины.

Да будет кокетничать, ластоньки! С каждым ребёнком женский организм омолаживается и только пуще цветёт и добреет. Второе, третье дыхание отворяются, это и медики подтвердят. Смотришь на какую-нибудь почтенную мать многодетного семейства – сама как девочка, от старших дочерей не отличишь, ей-богу.

– Пускай меньше пьют! – главный аргумент разгневанных женщин.

Так ведь не от радости же пьют – в основном от несправедливости, острый нож она им в сердце. Что поделаешь, такое у наших мужчин нежное, ранимое устройство души.

Ну превратимся мы окончательно в страну одиноких старушек. Будем в старости сидеть на лавочках, от безысходности записываясь в районный ДК на разные хатха-йоги и бодифлексы. А между ними – носить поминальную стряпню на могилки мужей. Станем, осиротев, путаться под ногами зятьёв, снох и подросших внучат или делить одного захудалого мужичка на сотню моложавых вдовушек, грызясь и рвя друг другу волосы на радость подзуживающим шоуменам.

Рви не рви, а мужей из могил не подымешь. Государству наши мужики – отработанный материал. А для нас он, какой бы ни был отработанный, – всё равно свой, родной, любимый, другого нет.

Давайте хоть мы их пожалеем, а? Ластоньки мои милые, красавицы…

Надежда НЕЛИДОВА
Фото: PhotoXPress.ru

Опубликовано в №31, август 2018 года