Первый раз прощается
02.10.2018 00:00
Первый раз прощаетсяУ счастливого волос – у несчастного ноготь. Так говорила бабушка. Так постановила народная мудрость: хозяйка пышной, густой шевелюры – по жизни счастливица. А бабе с жидкими волосёнками и шикарными ногтями – не везёт. Потому что на фиг кому сдались твои выдающиеся ногти? Разве что возьмут руку, рассмотрят, неодобрительно качнут головой: «Отрастила когти! Сразу видно – лентяйка, хозяйка никудышная». Только маникюрши в восторге от твёрдых миндалевидных ногтей. Да откуда у невезучего человека деньги и время на маникюршу?

А между прочим, такие ногти отлично отчищают кастрюли от нагара. И без ножа выколупывают глазки из картошки. И сорняки в бабушкином огороде выковыривают будь здоров – только нужно после брусок мыла поскрести, чтобы не было чёрной каймы под ногтями. А ещё можно поцарапать обидчика не хуже кошки.

И вообще, Танька себя несчастной не считает. У неё есть собственная чистенькая малосемейка в новостройке – дали как сироте. До того она с бабушкой жила в щелястом бараке. Обычно маленькие девочки рисуют травку, домик, в окошке цветок, а из трубы идёт дым. Танька рисовала не цветочки и домики – а волков. Волки получались похожими на кудрявый дым из тех труб или на лохматые клубки бабушкиной пряжи. Из клубков торчали круглые, добрые доверчивые волчьи глаза.

Бабушка читала про Красную Шапочку. В середине сказки закладывала страницу скрюченным белым, будто вываренным пальцем. Говорила, что так-то так, но волк – самый верный зверь и прекрасный кормилец семьи. Никогда не бросит жену и детей. Не то что псины: вспрыгнули, сделали своё черноё дело, встряхнулись и потрусили дальше, хвост кренделем.

На улице при виде игравших в чехарду собак закрывала Таньке глаза. «У, кобели, глаза бы не глядели». Под кобелём имелся в виду Танькин отец.

Однажды утром бабушка не проснулась. Её уложили в узкий голубой ящичек с взбитыми внутри рюшами, как в девчачьем пенале. Непонятно, как она туда поместилась, – Танька боялась, что бабушка вывалится. И всё ждала, что бабушка вот-вот потянется и смущённо скажет: «Все бока отлежала. Гостей-то, гостей в горнице – а я всё на свете проспала. Дом не велик, а спать не велит».

Откуда-то появилась женщина мама, и стали они жить-поживать. Ночью девочка просыпалась от стонов с дивана. Танька лежала с открытыми глазами и угадывала по голосам. Сегодня это дядя Володя, он каждый раз суёт Таньке размякшую в серебряной бумажке шоколадку. Танька опускает голову и от смущения обвивает ножкой ножку. Бабушка говорила: «Это привычка безвольных людей. Надо вырабатывать характер».

– Первый раз прощается! – прыгала на одной ножке Танька.

Бабушка так не считала.

– С первого раза всё начинается. Знаешь присловье? Посеешь поступок – пожнёшь привычку. Посеешь привычку – пожнёшь характер. Посеешь характер – пожнёшь судьбу.

И заставляла Таньку делать то, что ей не нравится, – вырабатывать характер. Например, ходить по улице и всех спрашивать, который час. Или в магазине пробивать в кассе.

…А вот это дядя Серёжа, угадывала Танька. Он в упор не видит девочку и, пока мама торопливо одевает и спроваживает её на улицу, сердито барабанит пальцами по столу и деловито посматривает на настенные часы.

А это гадкий дядя Слава. Во время застолья он сажает Таньку на колени и запускает обе громадные руки ей в трусики: под скатертью не видно. Танька ёжится, хныкает, вертится ужом и пытается выскользнуть. Но дядя Слава подбрасывает её под мышки, возвращает на место и ещё крепче и ласковее зажимает коленями. Таньке что-то подсказывает: ни в коем случае нельзя об этом говорить маме.

Сейчас у Таньки у самой есть маленькая дочка Лапка. Ей три года, и они условились не иметь друг от друга даже самого малюсенького секретика. Вечером Танька честно рассказывает, как прошёл день в поисках работы. С работой в маленьком городе худо: работодателям не нужна одинокая мама с дитём. А Лапка, в свою очередь, лепечет про садик, про стишок, про песочницу, про маленькую драчку из-за куклы. Про то, что она вырастет и женится на новеньком мальчике из группы…

Лапка тоже рисует не домики и цветочки, а волков. И тоже, когда стесняется, заворачивает винтом ножку вокруг ножки.

По телевизору фифа хвасталась своим дворцом. Зала величиной с футбольное поле, это для сумок: красных и синих, чёрных и белых, блестящих и матовых, мягких и твёрдых, летних и зимних, выходных и будничных, кожаных и меховых, больших, как баулы, и маленьких, как бумажники…

Вот ещё более огромная зала для туфель, все полки уставлены. Видите лодочки, они из крокодиловой кожи… Больше половины остались ненадёванными, придётся выбрасывать: вышли из моды.
А в этой зале собраны магнитики со всего света – слабость хозяйки… А здесь косметика для ухода: взгляните, какое сияющее лицо, какие нежные руки.

На тёти Катины руки смотреть страшно: кожа иссушённая, потрескавшаяся, вены повылазили… Всю жизнь работала на кирпичном заводе, сажала брикеты в печь. Тётя Катя критически, по-женски взглянула на хозяйку дворца. Если той сдуть губки, грудь и задницу, отлепить ресницы и накладные волосы – останется пшик. Шкилет и два кило штукатурки.

Эх, видели бы вы Катюшу тридцать лет назад. Фигура – ни один мужик взглядом не пропустит. Сама белая как снежок без пудры, алая как зорька без румян, золотоволосая без краски из коробочки. Гребни в волосьях трещали и ломались – вот какие волосы! Один всё её гриву сквозь пальцы пропускал, Лорелеей называл.

Тётя Катя выключила телевизор и пошла в супермаркет «Спрут». У магазина, конечно, была другая вывеска, но уж больно это название подходило к нему, опутавшему щупальцами их маленький город и всю большую область. Во всю страну впившемуся своими присосками.

В «Спруте» был уценённый отдел, где продавали развесные продукты. Обрезки колбасы, крупу и сахар из прорванных упаковок, молоко из подтекавших пакетов.

Ранним утром их в отделе стояло всего четыре покупательницы. Одной взвешивали кулёк манки. Другая пялилась в витрину. Ещё одна девчонка возилась в углу с детской коляской, отцепляя авоську. Тётя Катя по праву встала третьей – за той, что рассматривала витрину.

Однако девчонка так не считала. Пискнула, задрав носик: «Я пришла раньше», – и попыталась вклиниться впереди тёти Кати. Не на ту напала. Тётя Катя родилась, поднаторела, закалилась как сталь в эпоху нерушимых советских очередей. Ха, реденькие жидкие очередёнки к нынешним кассам – это ж насмешка, жалкое подобие, пародия на железобетонные, монолитные километровые человеческие вереницы за 2 кг колбасы по талону.

Твоя грудь тесно упирается в спину впереди стоящего товарища. Твой пах входит в упругость его ягодиц. Сзади прижимаются так же плотно, сопят, елозят, и что-то горячее и твёрдое упирается в пугливую, трепещущую невинную девичью попу… Твои изгибы идеально вписываются в изгибы чужого тела.

Да и какое оно чужое? Спаялись, сроднились, слились, срослись каждой впадинкой, выпуклостью. Я помню все твои трещинки. Как говорится, честные люди после такого обязаны жениться.

Люди делают шажок вперёд – и ты вместе с ними. Люди качнулись назад – и ты послушно повторяешь движение. Есть в этом что-то завораживающее, гипнотическое. Очередь издаёт мощный, неумолчный океанский гул, шевелится, волнуется, дышит единой грудью. Это живой организм, человеческая многоножка.

Вот так, милая. Тётя Катя смерила взглядом девчонку и встала как можно плотнее к покупательнице впереди. Один – ноль.

Танька – это была она – уже хотела скромно пристроиться хвостиком. Но вспомнила покойную бабушку. «Будь упрямой, стой на своём. Ломай себя через колено. Добивайся, чего бы тебе ни стоило, даже в мелочах. Помни: маленький поступок сеет большую привычку».

Предавать бабушку? Ни за что! И Танька независимо, параллельно встала с вредной бабкой. Чтобы притупить её бдительность, озабоченно рассматривала что-то на полках, тянула цыплячью шейку, щурила глазёнки.

У девчонки была своя правда, своя логика: «Я пришла раньше». У тёти Кати, в своё время плевавшей в ладонь и рисовавшей на ней химическим карандашом нумерок, – своя. «Пришла раньше, так занимай очередь, стой твёрдо. Это святое».

Тем временем покупательница впереди шагнула к кассе – всего на доли секунды между нею и тётей Катей образовался зазор. Танька исхитрилась и змейкой юркнула в эту щель. Не полностью, но хоть тощим боком. Счёт один – один! Хорошо, тётя Катя в последний момент успела выпятить грудь и живот и прищемить лазутчицу: врёшь, не пройдёшь.

Пока стояли, негромко пикировались.

– Не стыдно, молодая? Пожилых не уважаешь.
– А у меня ребёнок.
– Ребёнок у неё! Большого ума требуется ребёнка сделать.
– Да наши же дети вырастут, вас кормить будут, – грамотно парировала Танька. Она была в курсе бушующих пенсионных перипетий.
– Нашла кормильцев! Рожают-то нынче одни бомжихи да уголовницы. Асоциальный элемент. И детки такие же: наркоманы, по карманам тырят да в тюрьме сидят. Не кормильцев растите, а сидельцев.

Танька, собиравшаяся уступить вредной бабке, тут же передумала. Крепко стиснула зубы.

А покупательница впереди, как назло, копается: то одно ей покажи, то другое. Продавец не кончала советских техникумов, та бы рявкнула: «Вы уж определитесь, женщина, что вам нужно». Равнодушно-вежливая, неживая, как механическая кукла: вымуштровал их «Спрут».

Но вот и копуша покупательница, нестерпимо долго собрав свои копеечки, отчаливает. И тут молодая нахалка делает вероломный ход. Привстав на цыпочки, через тёти Катину голову выкрикивает: «А колбаса «майская» у вас есть?» Столбит территорию. Один – два в её пользу! Тётя Катя хватает ртом воздух.

– Нет такого сорта, – оглядываясь на полки, пожимает плечами продавец.
– Тогда «мартовскую», пожалуйста!
– Мне, мне! Она без очереди! У меня без сдачи, – спохватывается, пытается отбить мяч тётя Катя, размахивая купюрой. Поздно.
– Сейчас посмотрю, вроде кусок «мартовской» остался… – мямлит продавец. – Триста грамм возьмёте?
– Отрежьте, будьте добры, – девчонка по-королевски кивает головой. Всё. Многоопытная тётя Катя посрамлена. Молоденькая нахалка выигрывает с разгромным счётом один – три.

Под окнами Танькиной квартиры всегда людно и весело: раскинулся крохотный стихийный рынок. С ранней весны до поздней осени здесь зелёная зона, кусочек деревни, оазис. На ящиках, коробках, просто на расстеленных кусках плёнки и картона, на сколоченных прилавках – щедрые садово-огородные дары.

Все цвета радуги: пирамиды из краснобоких помидоров, горки оранжевой моркови, жёлто-прозрачные яблоки, пучки росистой зелени, сизая потная голубика в ведёрках, глянцевитые баклажаны… А ещё розовые яйца, надутые от важности и молока бутылки, брикеты масла и творога.

Всё домашнее, свежее и пахучее. Будто прямо из квартиры ступаешь в росистый сад-огород. Сначала цены кусаются – на первый лучок, первый огурчик, первую ягодку. Взрослые засматриваются – не говоря о малышах.

– Мама, земляничка! – Лапка замерла, благоговейно сложила ручки перед грудью.

Вообще-то Танька приучила её не попрошайничать. Объяснила, что такое – терпение, гордость и маленькая зарплата у мамы. Чтобы не заглядывалась на платьице в витрине, на куклу у подружки из песочницы, на серёжки, как у девочки на улице. Танька делает строгие глаза.

– Первый раз прощается, второй раз запрещается, – вздыхает Лапка.

Но она ещё совсем кроха! А земляника хитро горкой выложена в яркие пластиковые кружечки в горошек. И пахнет так, что… Вот завяжи Таньке глаза – и она сама очарованно, будто крысёнок за дудочкой, пойдёт за той кружечкой на край света. Что уж говорить о ребёнке! Выдумали феромоны всякие – да выше природы, наколдовавшей земляничный дух, не прыгнешь…

– Сколько?
– Четыреста. Земляника первая, с дальних полян.

Танька задохнулась. Бабка суетилась, переставляла кружечки, смахивала, сдувала с них что-то невидимое. Сама понимала, что загнула несусветную цену. Но ты встань-ка в три утра, потрясись в электричке сто кэмэ. Поползай под комариным гуденьем, под палящим солнышком.

Ну ладно, ладно, приврала тётя Катя. На самом деле на станциях её уже ждут сельские сборщицы – девчонки, старушки, местные пьянчужки. Тётя Катя – перекупщица строгая. Берёт только не мятую, перебранную, спелую.

Всё по законам рыночной экономики: конкуренток нет, товар эксклюзивный, отборный, ягодка к ягодке. Тётя Катя узнала вчерашнюю нахалку. Вот тебе, получай с возвратом, гордячка. Бог-то не Ерошка, видит немножко.

Танька потащила Лапку прочь. Обычно послушная Лапка трагически вскрикнула, затормозила сандаликами:
– Земляничку-у! Земляничку хочу!

На них неодобрительно смотрели: что за мать, не может урезонить ребёнка. В довершение зашипело шинами по песку подъехавшее длинное красное авто. К прилавку зацокала белокурая женщина в белом брючном костюме, с ней мальчик Лапкиных лет. Не дрогнув лоснящимся кремовым розово-каменным лицом, женщина купила две кружечки. Мальчик тотчас, балуясь, начал ухватывать ртом душистую горку. Несколько ягодок упало в пыль.

Лапка давно захлопнула рот, помня про гордость и терпение. И ещё про то, что если она будет хорошо себя вести, то мама на утренник купит белые гольфы с бомбошками. Но когда увидела те ягодки, её маленькая душонка не выдержала. Лапка кинулась котёнком, схватила ягоды вместе с пылью и сунула в рот. И сжала губы, испуганно и воинственно вытаращила глазёнки на маму, готовая защищать добычу не на жизнь, а на смерть.

Первым Танькиным желанием было шлёпнуть Лапку по губам, сдавить рот, заставив выплюнуть проклятые ягоды… Но она просто дёрнула дочку за руку и пошла прочь, отворачивая лицо, пряча зло брызнувшие слёзы.

«Четыреста рублей… Четыреста рублей…» Она уже не думала ни о луке, ни о молоке – а думала, где раздобыть четыреста рублей: немедленно, сейчас, сию минуту. Лапка виновато семенила следом, морщась, незаметно отплёвывалась от розовой слюнки, от скрипевшей на зубах земли.

Вот «Спрут» – здесь Танька работала до декрета уборщицей. Можно занять у девчонок-кассиров, она потом отдаст… как-нибудь. На кассах сидят сплошь незнакомые девушки. Таньки не было всего два года – а уж все поменялись. Текучка в «спрутовском» коллективе огромная.

Зато у камер хранения, облокотившись о стойку, развалился рыжий охранник Володька. Этот небось никуда не денется. Играет под американского полицейского: непроницаемое лицо, сложенные на груди руки, засученные по локоть форменные рукава, зеркальные очки, жуёт жвачку. Ни один мускул не дрогнет, головы не повернёт.

– Дай пятьсот рублей, – сказала Танька. Глядела в сторону, чтобы не видеть рыжую самодовольную жующую морду и себя в роли просящей, отражающуюся в зеркальных очках.
– Спешу и падаю. Сначала верни тыщу, с прошлого года зажилила.

Танька повернулась и пошла прочь.

– Э, коза! Тормозни-ка.

Танька велела Лапке ждать её у дверей.

– Это… – Володька огляделся, снял очки. И сразу морда из непроницаемой сделалась мальчишеской, шкодливой. Веснушкам тесно, они слились в один большой рыжий блин. Хохотнул: – Отведи мелкую домой и спустись сюда, в подсобку. За полчаса управимся. Вспомним годы молодые, что ль? Получишь свою пятихатку. Хошь – помаду покупай, хошь – кружевные труселя.

…Танька встала с брошенной на пол картонки. Быстро скользнула в джинсы, натянула майку. Буркнула: «Давай, что ли».

– Счас, – заржал Володька, заправляя рубашку в штаны. – Тыщу вернёшь – дам пятихатку.

Минуту Танька смотрела в ухмылявшуюся морду. Будь её кулачки как кувалды у Чака Норриса – измолотила бы ненавистного Володьку в мешок с костями. Разреветься перед ним, ещё чего! Молча хлопнула дверью подсобки.

– Володька! Чего опять натворил: рожа, будто у кота в сметане?
– Ничего я не натворил. На вон, опять просрочкой премию выдали, – Володька высыпал на стол блестящие, хрусткие свёртки из пакета с логотипом «Спрута».

Вот ведь хороший парень, а хитрован. Володька вырос в той же деревне Лисички, откуда родом тётя Катя. А встретились они в городе случайно. Она несла из «Спрута» тарные ящички из фанеры. На ступенях магазина, безуспешно пытаясь встать на четвереньки, барахтался паренёк. Поношенные куртка и джинсы собрали на себя весеннюю грязь. На рыжем лице – тупое, обиженное пьяное недоумение.

Перешагнула через него тётя Катя, пошла по своим делам, а тяжкие думы в голове заворочались. Что было бы с этим парнем, не случись буржуйского переворота двадцать лет назад? Работал бы на заводе, имел семью. На выходные ездил в «жигулёнке» куда-нибудь в «Жаворонок» или «Росинку», копался в тепличке. В отпуск – в Крым.

Дали бы ему, по количеству детишек, благоустроенную квартиру. Зарплата – без малого, как у директора завода… Простая, бесхитростная жизнь тогдашнего работяги – как у тёти Катиного сына, земля ему пухом. Отправила в армию, а встретила в цинковом ящике.

Охо-хо. Вот оно, юное поколение. Вздутое синюшным пузырём испитое лицо… Тётя Катя оставила картошку-моркошку под присмотром товарок. Вернулась, велела мужикам оттащить паренька в забегаловку рядом. Поколотила по щекам, чтоб очухался. Напоила крепким чаем.

– Что ж вы, поросята такие… Ведь земли вокруг – паши-сей – не хочу…

Паренёк, едва ворочая пьяным языком, вяло огрызнулся:
– Я это… больше по бытовой технике… И иди ты, мамаша… сама в колхоз – а я чё, рыжий? Вон, по телику с утра до вечера эти… Задом вильнут, в микрофон вякнут – мильярд в кармане. И я так… хучу. Чо-т твоих колхозников по телику не кажут… Другое нынче время, мамаша.

Мамашу нашёл. На рынке тоже: «бабка, бабка». Раз торгует с ящиков – значит, бабка. А какая она бабка – только на пенсию вышла. Ну да не бросать же охламона на улице. Втащила кое-как на четвёртый этаж. Бросила клеёнку на диван – спи, трезвей, принимай облик человеческий. Очухаешься – горячего супчика похлебаешь.

Не то чтобы тётя Катя была филантропкой с нежным сердцем. Имелась у неё кое-какая корысть. Во-первых, стиральная машина у тёти Кати проявляла признаки агонии. То задумывалась и надолго впадала в оцепенение, так что бельё закисало. То, взбесившись, не реагировала на нажатие кнопок и готова была закрутить бельё до дыр. Проспится парень – пускай посмотрит. Во-вторых, какой-никакой – земляк. В-третьих, вот этим рыжим чубом, хитроватой веснушчатостью широкого лица парень так напомнил тёте Кате сына.

Она хлюпнула носом. И ведь умная у парня башка – да дураку досталась. И куда их всех несёт в город, в суету, в соблазны? Всё им мнится: что проспят что-то важное, что жизнь мимо пронесётся. Будто только в городе жизнь настоящая. Асфальт, огни, красивые девки, лаковые туфли, лаковые машины. А главное, дурашные, шальные деньги, деньги, деньги из барабана сыплются.

Э-эх! Человека-убийцу сажают. Бешеную собаку-убийцу стреляют. А с телевизором-убийцей что прикажете делать?

Спец по бытовой технике из Володьки оказался липовый. Устроил потоп – правда, всё за собой и подтёр. Почистил, выколупнул из машины застрявший протухший тряпично-волосяной клуб – на том спасибо.

С бытовой техникой-то он общался в основном в должности грузчика. И бывают же такие невезучие. Сколотил бригаду из таких же деревенских простачков. Первый же подъём супер-пупер кровати «под Луи» с завитушками – и глубокая царапина на драгоценном лакированном красном дереве.

Хозяин, конкретный мужик, выписал бригаде штраф и поставил на счётчик. Бригада, само собой, тут же и брызнула горохом кто куда.

Устроился в фирму – неделю бегал как бобик по высотным этажам, таскал холодильники, шкафы и пианино. До того доказал своё рвение – свихнул поясницу. Хлипок здоровьем и духом оказался Володька. Покатился вниз по наклонной.

Сошёлся с доходягами, с трясущимися в липком поту синюшными алкашами и наркошами. Чтобы не стыдно было расплачиваться сторублёвкой, им совали бутылку пойла.

Тётя Катя пошла в «Спрут». Вообще-то супермаркет как открылся, объявил беспощадную войну бабкам-торговкам. Сломал сваренные из железа навесы, увёз в металлолом ржавые столы. А ведь их поставили ещё при Горбачёве. И никакая азербайджанская фруктово-овощная мафия, никакой участковый, никакая СЭС не могли истребить бабкино торговое племя.

А вот открылся «Спрут», нагнал рабочих с ломиками… Рынок не терпит конкуренции. Что предпочтут покупательницы? Китайские деревянно-пластиковые помидоры-огурцы – или живой, любовно взращённый овощ с бабушкиного огорода?

Бабки произвели тактический манёвр: отвели на несколько десятков метров свои диспозиции. «Спрут» вызвал полицейских – бабки ещё немного удалили боевые точки и стратегический объекты. Натащили ящики, коробки, принесли раскладные стульчики, раскинули зонтики. И всё – хоть танковую дивизию вызывай, ни пяди родной земли, позади Москва.

Впрочем, «Спрут» не больно пострадал. Открыл при магазине кулинарный цех, где пекли пирожки из фруктово-овощной гнили. Тётя Катя своими глазами видела, видела, видела и может свидетельствовать где угодно: вот те крест!

Итак, тётя Катя пошла во вражеский «Спрут». Перемигнулась, пошушукалась со старшей по залу. Назавтра Володька расхаживал в подогнанной эсэсовской форме, сдвигал чёрные очки на кончик носа и медленно, по-коровьи жевал жвачку. Как раз работа по нему, по прохиндею.

Тётя Катя и не заметила, что слово «прохиндей» прозвучало в её устах ласково-снисходительно. Сил нет, как Володька напоминал покойного сына. А место на диванчике всегда найдётся, тем более квартира из двух горенок. Володька вроде не успел испаскудиться, оказался паренёк чистоплотный. Мыл полы, убирал посуду, спускал-поднимал на рынок ящики с огурцами-помидорами. С удовольствием ездил за земляникой, а уж огород вспахивал, как мини-экскаватор «Комацу».

Володька и уборщицу знатно вспахал в подсобке. Работала у них в «Спруте» тощая девчонка – глазу не за что зацепиться. Много ли Таньке надо: пару раз подмигнуть да пару шоколадок сунуть. «Ласку»-то только от дяди Славы видела – до сих пор тошнило и передёргивало.

Когда Танька закровила и застонала от боли, Володька почуял неладное. Испугался, засуетился, ручонки затряслись. «Бли-ин! Ты девчонка, чё ли? Чё не предупредила-то? Да ладно, первый раз прощается». Натягивая штаны, оправдывался, уговаривал, успокаивал себя: «Небось, не первый раз, а, Танька? Небось, и Крым, и Рым прошла, признавайся? Я молодой, неопытный, со мной баба любой фокус провернуть может». А голосишко дрожал.

Танька плюнула ему в лицо и выбежала из подсобки. С тех пор, встречаясь, делала вид, что в упор не видит. Он сначала оказывал знаки внимания, даже типа жениться. А оказалась шалавой, видно, сразу пошла по рукам. Забрюхатела и родила безотцовщину, как она сама. Хорошо Володька не успел связаться.

«Четыреста рублей. Да идите вы все в жопу. Первый раз прощается, – думала Танька. – Самая дорогая банка кофе в углу – камера и не заметит. Нет, лучше икру – баночки махонькие, легко спрятать. Есть в коляске потайной карман – да и не больно станут коляску проверять. Потом толкну на вокзале. Четыреста рублей. Первый раз прощается, второй раз запрещается… Не больно и запрещается. Все воруют, как с цепи сорвались, – по телику показывают. И ничего, морды валенком – как будто так и надо. А на третий раз… Вот ведь привязалась считалка. А на третий раз… Что там у них на третий раз?»

И Танька решительным, широким шагом шла к стеклянным, бесшумным дверям «Спрута», как на приступ, на штурм, толкая коляску с Лапкой.

Лапка не хотела сидеть в коляске – она ведь уже большая. Но мама сказала: надо. Вот она и сидела смирно. И только когда проезжали мимо вчерашней бабки, холмом возвышавшейся над своими кружечками с пахучей спелой земляникой… Вцепилась руками в края коляски, приподнялась и вся подалась в ту сторону, втягивая носиком волшебный запах… Но мама сильно, зло, резко, непохоже на неё, дёрнула коляску, так что Лапка перекатилась на спинку и задрала ножки. И уже собиралась – сама пока не решила – то ли засмеяться, то ли зареветь.

– Стой-ка, стой, кому кричу, – их догоняла, охая, сердитая, одышливая бабка. Быстро, грубо говорила: – Есть куда ссыпать-то? Некуда? Ну да с кружечкой бери, чего уж. Бог с тобой, корми дочку на здоровье.

И пошла на своё торговое место, отирая потное лицо, отмахиваясь, как от наваждения, от морока. Качала головой, сама себе дивилась: никогда такого с ней не было, с чего вдруг? Стыдилась и пугалась плаксивости: слабая на глаза, старая, что ли, становится? Или девчонка в коляске напомнила тёте Кате её саму маленькую – шуструю, голенастую, в золотистых конопушках? У них в Лисичках все такие урождались.

Но нельзя было рассиропиться. Чтобы привести себя в душевное равновесие и сохранить лицо перед товарками, грузно усаживалась на ящик и ворчала:
– Плодят и плодят нищету на нашу шею, прости господи. Плодят и плодят…

Надежда НЕЛИДОВА,
г. Глазов, Удмуртия
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №39, октябрь 2018 года