Классная панихида
03.10.2018 00:00
Классная панихидаВот тебе и первое сентября. Думала, никто и не придёт, хотя оповестила всех, кого смогла. Какое там! Пришли, приползли, прикостыляли во главе с заядлыми прогульщиками, все в цветах. А могли бы и не приходить, всё равно уже лет двадцать не общаемся. Не знаю, может, первое сентября сработало.

Кстати о присутствующих. «Пришли» – это девчонки и трое ребят с благополучно сложившимися судьбами. «Прикостылял» – Славка, специалист по горячим точкам. Он на костылях ходит. Говорит, по нашим улицам на трёх ногах быстрее передвигаться, чем на коляске. Он вообще инвалидом себя не считает, поэтому и от бесплатного протеза отказался.

А «приползли» – Репин с Серовым. Они так и живут в одном подъезде и пьют по-страшному. Девчонки их даже сначала в автобус пускать не хотели, так они на бордюре уселись. На привычной для них обочине жизни, как выразился благополучный Лёха. Он у нас режиссёром стал, не буду называть фамилию.

– Пацаны, без обиды, даму хороним, а вы в таком виде, – сказал Лёха.
– Мы проститься хотели, – отозвался Репин.
– По-человечески, – добавил Серов.

Они и правда были художниками. В школе отлично рисовали, а потом вместе окончили что-то художественное. Только если «Репин» действительно был Репиным, то «Серов» на самом деле носил фамилию Белов, что не умаляло его художественных способностей.

– Чёрт с вами, не хотите нас брать, – сказал Репин, и, опираясь друг на друга, они поднялись с бордюра.
– Вон Торчилин вообще с гитарой припёрся, – сказал Серов.

Ещё со школьных лет, ставя живопись выше музыки, Серов презирал Торчилина. Да ещё и Вика предпочла Торчилина Серову и на пару лет стала его женой и музой.

– У меня вечером концерт, а перед концертом репетиция, – объяснил Торчилин.
– Мы в своём репертуаре, – произнесла Вика, глядя в верхние слои атмосферы.

Хоть она и работала главбухом, признаки поэтической натуры в ней преобладали. И как муза она выглядела очень даже ничего себе. Даже Лёха, измученный кинематографом, непринуждённо держался поближе к Вике, готовый в любой момент начать её опекать.

– Давайте! Пойте, пляшите! А мы пойдём, – сказал Репин. – Пойдём, Серов! Прощай, «Битлз»!

Они пошли, но потом остановились.

– Стоп! – скомандовал Репин и заглянул Серову за спину. – Забыли!

На спине у Серова был пристроен замусоленный рюкзачок. Репин повозился с молнией и вытащил что-то, помещённое в деревянную рамку формата А4.

– Таньке передайте. Портрет её…

Наступила тишина. Все уставились на портрет, но взять его никто не решался.

– Вот тебе и гешефт, – нарушил тишину Макс. – Таня таки как живая.
– А-а-а, и ты здесь, еврейская душа, – произнёс Славка.

Макс был единственной еврейской душой в нашем классе. А теперь он был знаменит тем, что вся его семья осталась в Израиле, а он демонстративно вернулся в Россию.

Танюха на портрете выглядела как живая и даже лучше. Задумчивая, с распущенными волосами на обнажённых плечах. Такой красивой я никогда и не видела её. Такими красивыми становятся женщины, когда позируют художникам, влюблённым в них. Не знаю, может, Репин и был в неё когда-то влюблён, но Танюхе всегда нравились мужчины постарше, поопытней, поумней. Они и попадались ей – умные, но женатые и, как на подбор, с жёнами-истеричками и младенцами, не засыпающими без папы, у которого каждый день деловые встречи до рассвета или тренажёрный зал до изнеможения.

Танюха тоже плохо засыпала, думая то об одном папе, то о другом. Как правило, это были служебные романы, заканчивавшиеся очередным увольнением по собственному желанию. А последний раз, два года назад, вообще под сокращение подвели. Тогда-то у неё и разошлись нервы. И это мышечное заболевание – от нервов всё. Инвалидность дали. Я ей ещё пенсию оформляла по доверенности. Она из дома уже не выходила. Придёшь к ней, а она как заладит это своё «никому не нужна».

Да она и правда совсем одна осталась. Родители умерли, детей не было. Даже двоюродных – никого. Вру, были двоюродные, по отцу, в Америке жили. Она с ними сто лет не общалась – считай, что не было. Но теперь, наверное, найдутся в наследство вступать. Квартира у неё трёхкомнатная осталась.

– Подумаешь, – поджала губки Вика, – портрет как портрет.
– По памяти рисовали, – пояснил Серов, не желая расстраивать Вику.
– И меня так нарисуйте! – восторженно произнесла Наташка.
– Конечно, нарисуем, – сказал Серов, – мы и посмертную маску можем снять.
– Тьфу на тебя, – сказала Наташка. – И так всю жизнь над краем пропасти летаю.
– «Лети отсюда, белый мотылёк. Я жизнь тебе оставил. Это почесть и знак того, что путь твой недалёк. Лети быстрей. О ветре позабочусь», – процитировал Макс.

И насчёт мотылька – это он не напрасно. Наташка работала стюардессой и профессию свою считала опасной для жизни. Вдохновлённая стихами, она взялась перечислять опасности, подстерегающие мотылька в воздухе. Рассказала, как однажды чуть не погибла и что спасла её ветрянка, которой она не болела в детстве, а умудрилась заболеть в тридцать лет, когда их самолёт разбился, а она тем временем дома сидела вся в зелёнке.

– Ладно, поехали, – сказал Лёха. – Все мы люди, под Богом ходим.
– Репин, Серов, вперёд садитесь, – скомандовала Маринка, – а то укачает, заблюёте нас.

Маринка у нас с первого класса была стукачкой. Или, как она себя позиционировала, – борцом за справедливость.

– Меня тоже может стошнить, – жалобным голоском сказала Люся. – Меня всегда тошнит, когда я нервничаю.

Её и раньше всегда тошнило: и перед контрольной, и просто на уроке, когда могли вызвать к доске. Конечно, кроме литературы – она была у нас филологической девочкой. Да и сейчас из её холщёвой сумки выглядывал какой-то огромный том. Кажется, она специализировалась на древнерусской литературе.

– Люсю пропустите, – распорядилась Маринка. – Если что, пакетик есть у тебя?
– Люсьен, я с тобой! – сказал Димон, раздвигая Репина с Серовым. – Доктору дайте пройти!

Димон стал у нас стоматологом, но мы и раньше его боялись. Он был добрым и злым одновременно. Кажется, это называется цинизмом.

– И меня укачивает!
– И меня!

Девчонки полезли вперёд – никому не хотелось сидеть в конце автобуса вокруг пустого гроба. В результате там оказались Репин с Серовым.

План был такой. Сначала едем в морг, там прощаемся, дальше на кладбище. В автобусе я пустила пакет для сбора денег.

– Кроме нас, хоронить некому, – объяснила Маринка. – Всё понятно? – этим «понятно» она уточняла сумму пожертвований. – К Петрову-Водкину это не относится, – иногда мы так называли Репина с Серовым. – Все деньги Светлане, ей расплачиваться, на неё всё оформлено.
– Если что, нас с Серовым в один гроб кладите, – сказал Репин. – Чего тратиться, мы тоже одинокие.
– И по размеру одинаковые, – добавил Серов.
– Сами виноваты, алкаши, – пробурчала Вика, и все девчонки дружно вздохнули.
– Светка, отпевание заказала? – поинтересовался Торчилин.
– Тебе лишь бы спеть, Челентано! – прокомментировал Серов.
– А помните, как Андропова хоронили? Нас ещё в классе похороны смотреть заставили, – вспомнила Наташка.
– А Димон так Брежнева смешно изображал, – сказала я. – Мы ведь из-за этого смеяться начали.
– А Нонка рыдать стала, – сказал Лёха. – Интересно, сама-то она жива?
– Жива! – ответил Славка. – В поликлинике видел недавно. Ходит как новенькая, не то что я.

Нонка – это наша классная руководительница, Нонна Владимировна. А вспоминали мы, как она разревелась во время трансляции похорон Андропова. Весь класс ржёт, а она, бедная, плачет, ничего с нами сделать не может. А Димон комментирует всё от лица Брежнева: «Дорогие товарищи, в этот скорбный час…»

– Я теперь могу её понять и всё их поколение, – начала восстанавливать справедливость Маринка.
– Теперь? – возмутился Макс. – И тогда уже всё понятно было.
– А что ж ты сюда вернулся, если тебе всё понятно?
– Не заводись, – посоветовала Вика.
– Свет, а я не понял, отпевать будем или как? – ещё раз спросил меня Торчилин.
– Отпевание я не заказывала. Но там есть священник. Уточним.
– Как же без отпевания! – всхлипнула Люся.
– Не по-христиански получится, – сказал Макс.
– Кто бы говорил! Христианин выискался! – съязвил Славка.
– Отпевать обязательно надо, – сказал Лёха. – Вы мой последний фильм смотрели? У меня там весь сюжет на обряде отпевания построен.
– Если денег не хватит, я добавлю, – сказал Димон.
– Скинемся! – поддержала Наташка, и все девчонки за ней.
– А я всё равно считаю, что это пережитки, – сказала Маринка. – Но если большинство «за», что я могу сделать – в таком обществе приходится жить.

Конечно, мне надо было сразу сказать, что отпевать не получится. И когда меня спрашивали, от чего она умерла, я говорила – сердце. Действительно, сердце отказало, во сне умерла. А уж по какой причине – не хотелось мне уточнять. Я и так боялась, что никто не придёт. Ну, сказала бы, что жить ей надоело, что наглоталась она таблеток, – так ехали бы сейчас и всё обсуждали. Самоубийство всегда обсуждают, а сердце – оно и в Африке сердце.

И если ребятам я могла просто сказать – сердце, и никто не уточнял, и даже Димон почему-то не уточнял, то батюшке я так просто сказать не могла. И батюшка спросил о предсмертной записке. И я честно сказала, что записка была и Татьяна в ней просила никого не винить. Вот батюшка и сделал вывод, что Татьяна сознательно покончила с собой, а не в порыве безумия. А если бы в порыве безумия, то можно было бы отпевать. Я тогда стала говорить ему, что, может быть, и в порыве безумия, и что, скорее всего, в порыве, ведь никто не видел. Но батюшка сказал, что в порыве безумия записок не пишут, а ранят себя насмерть по неосторожности.

Тогда я вышла к ребятам и сказала, что отпевания, к сожалению, не будет. Конечно, все удивились – почему? Ну, что делать, пришлось сказать. Думаю, Танюхе это не понравилось. Она вообще скрытная была. Кое-что, конечно, рассказывала, а в основном мы на общие темы говорили. А в последние месяцы вообще разговоры не клеились. Не хотела она ни с кем общаться. Со мной – по необходимости, купить что-нибудь. Всё основное ей соцработница приносила.

– Вот это номер, – Лёха первым отозвался после моего сообщения.
– Я чувствовала что-то ужасное, – всхлипнула Люся. – Так не должно быть! – она обняла свой огромный том и стала раскачиваться вперёд-назад.

Наташка обняла Люсю и стала раскачиваться вместе с ней. И мне показалось, что все девчонки обнялись и стали раскачиваться, и кто-то завыл. А ребята стояли столбами, и Репин с Серовым стояли ровные, как все.

– Повесилась? – прошептала Маринка.
– Таблетками.
– Точно нельзя отпевать? – спросил Торчилин.
– Точно. Батюшка не будет отпевать.
– Твою мать, щас пойду разберусь, – Славка направил костыли ко входу в морг. – Я инвалид, в конце-то концов! Могу я хоть раз в жизни льготами воспользоваться. У нас и некрещёных отпевали! Перед смертью все равны!

А девчонок Маринка остановила, говорит – пусть хоть раз мужики что-нибудь решат.

Минут через пять мужики вернулись ничего не решившие, но умиротворённые. Видимо, батюшка умел не только с послушными, но и с непослушными разговаривать.

– Как же без отпевания! – снова возопила Люся.
– Ей там так тяжело! – поддержала её Вика.
– Это вам не по земле ходить! – поделилась опытом Наташка.
– Девчонки, давайте каждый про себя молитву прочтёт – кто какую знает, – предложила я.
– Да она там, наверное, и без крестика лежит, – вздохнул Славка.
– И без иконки, – сказал Димон.
– У меня есть маленькая иконка, – Вика достала кошелёк, и в нём среди пластиковых карточек оказалась иконка. – Вот, глядите.
– Пойдёт, – сказал Лёха и взял иконку. – Вы фильм-то мой смотрели последний? Я, пока снимал, всё православие перелопатил. Все обряды…
– Вот крестик, возьми, – перебил его Репин.
– Это же твой крестик! Нельзя! – попыталась остановить его Наташка.
– Да у нас с Серовым этих крестиков…
– Берите, берите, – подтвердил Серов. – Это мы во Псковской области храм красили, так нам целую горсть отсыпали. Недавно кота моего хоронили…
– Про кота не надо, – остановил его Репин.
– А я всё-таки предлагаю спеть, – сказал Торчилин, – музыкальное сопровождение ещё никому не вредило.
– А мы и споём! – поддержал его Лёха. – Вы мой фильм последний не смотрели, там же всё есть, – он достал телефон, и все склонились над ним.
– Ребята! Я текст нашла! – обрадовалась Люся. – Какое счастье! Любой текст можно найти в интернете!
– Так, кто у нас хорошо читает? – начал вспоминать Лёха.
– Тот, кто хорошо поёт, – подсказала ему Маринка.
– Торчилин, справишься? – спросил Лёха, взял у Люси телефон с текстом и передал Торчилину.
– Попробую. Сейчас, минуту дайте, – он отошёл в сторону и зашевелил губами.
– Земля нужна, – сказал Димон. – Что вы на меня уставились? Мы бабушку недавно хоронили, поэтому я всё помню. Накрывают саваном и землёй посыпают, а потом уже крышкой закрывают.
– Он прав, – подтвердил Лёха. – У нас в фильме такой же порядок, земля нужна.
– У меня иерусалимская есть, – сказал Макс и вынул из кармана небольшой бархатный мешочек. – С собой всегда ношу, но для такого случая готов пожертвовать.
– Иерусалимская? Дай посмотреть, – заинтересовалась Вика.

Девчонки стали разглядывать мешочек. Наташка понюхала содержимое и объявила, что ничем не пахнет.

Тут появился работник морга и произнёс Танюхину фамилию.

– Пора! – сказал Лёха, и мы пошли.

При входе на небольшом столике лежали свечи, видимо, для тех, кого отпевают, но мы решили, что и нам можно. Для портрета там тоже была специальная подставка, и Серов поставил туда нарисованную Танюху. Лёха пошептался с Репиным и отдал ему крестик с иконкой. Репин кивнул, подошёл к гробу и передал это всё Танюхе.

Торчилин читал тихо, но чётко и внятно. Люся вступала своим нежным голоском, где надо, – она хорошо знала слова. Макс заменял Славке правый костыль, чтобы Славка мог креститься.

После прощания никто не ушёл, и в том же составе мы поехали на кладбище. А когда опустили гроб, раздался выстрел и все перепугались. Это Славка пальнул – никак не навоюется. Оказывается, у него пистолет с собой был на всякий случай, как он выразился, не настоящий, а там – кто его знает.

Танюхин портрет мы оставили на могиле, хотя сначала хотели забрать с собой. Но Репин с Серовым пообещали ещё нарисовать.

И даже Маринка сказала, что всё мы сделали как положено. Или как не положено? Откуда нам знать. И почему все учителя говорили, что у нас класс недружный? Откуда им знать.

Светлана ЕГОРОВА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №39, октябрь 2018 года