Теперь ты простая смертная
26.10.2018 15:25
Почему ридикюль набит драгоценностями

Теперь тыСколько зданий в маленьких городах нашей страны помнят эвакуационные госпитали времён Великой Отечественной? Старинные, ещё дореволюционные школы, ремесленные училища, большие заводские общежития спешно освобождались в первые годы войны, чтобы принять неиссякаемый поток раненых бойцов. Лишь один поток был страшнее – тысячи измождённых голодом людей, которых эвакуировали из осаждённого города на Неве.

Моя бабушка в войну работала бухгалтером на одном из городских предприятий. Она рассказывала, как её коллеги, девчонки помоложе, бегали из любопытства посмотреть на ленинградцев, размещённых в бывшей городской школе. Вернее, они только сначала бегали, а потом перестали, потому что смотреть на обтянутые кожей живые скелеты было невыносимо.

А вскоре в городской черте стали вырастать кладбища ленинградцев, которых не удалось спасти. Новые могилы появлялись вплоть до 1945 года, когда кольцо блокады уже год как было снято, – словно смерть перешла в режим замедленного действия.

Помню, как в восьмидесятые, будучи школьниками, мы с друзьями ели мороженое недалеко от вокзала. Только там можно было купить «Фруктовое» в стаканчике за 7 копеек, если не хватало на «Пломбир». Там к нам и подошёл незнакомый седой дядька.

– Ребята, – спросил он, – вы не подскажете, где тут у вас кладбище ленинградцев?
– А какое именно ленинградское вам нужно? – уточнил я без задней мысли. – У нас их много.

Губы у дядьки дрогнули, он обхватил руками лицо и заплакал. Я впервые видел, как плачут взрослые мужики.

Дядька оказался блокадником. Представить, что здесь не одно ленинградское кладбище, а несколько, ему было тяжко. Уже не помню, чью могилу он искал – то ли отца, то ли брата, где-то она затерялась в окрестностях нашего города.

Но самую страшную историю о ленинградцах мне рассказала бабушка. Она хорошо знала одну женщину с ткацкой фабрики. Та в войну работала санитаркой в одном из госпиталей прифронтовой зоны, то ли в Тверской, то ли в Вологодской области. Там располагались первичные эвакопункты, куда сначала свозили еле живых, только что спасённых блокадников.
Одну эвакуированную она особо запомнила.

Эту ленинградку звали Ниной. Она сильно выделялась на фоне других эвакуированных, которые еле держались на ногах. Чуть полноватая дама лет пятидесяти в видавшем виды, но когда-то роскошном и явно дорогом зимнем пальто, которое в те времена могла себе позволить далеко не каждая женщина. Правда, валенки и пуховый платок у неё были как у многих.

Бабушкина знакомая рассказывала, что эта Нина последовала в эвакуацию вслед за мужем, на Большую землю попала в конце 1942 года. Её супруг уехал раньше, так как был приписан к какому-то важному предприятию, которое экстренно перебросили в тыл. Нина тоже там работала на хозяйственной должности, но уехать в одной партии с мужем не получилось – его как особо ценного сотрудника экстренно эвакуировали самолётом. Перед женой встал выбор: остаться в городе и идти на завод простой работницей, либо ждать своей очереди на эвакуацию по Дороге жизни. Нина выбрала второе.

Судя по всему, они с мужем в блокадном городе не бедствовали и как привилегированные работники получали хорошие пайки. Голод не коснулся Нины. Поэтому её можно понять: кому захочется переквалифицироваться в простые смертные. Но в итоге вместе с простыми смертными Нина была вынуждена трястись в полуторке, ехавшей по льду Ладожского озера, и ежеминутно замирать в страхе перед немецкими самолётами.

Прибыв на первичный эвакопункт, Нина собиралась отправиться к мужу в Москву. Но снова карты легли не так, как она предполагала. По неизвестной причине составов на столицу очень долго не было. Всех эвакуированных из той партии разместили в ближайшем госпитале – к тому же больше половины действительно оказались больными, измученными людьми. Пришлось и Нине расположиться в палате.

«Вела она себя очень нагло, – вспоминала бабушкина приятельница. – Сразу направилась к главврачу, потребовала себе отдельный бокс. Ей объяснили, что здесь не профильная больница, а прифронтовой госпиталь, и имеются только общие палаты. Тогда Нина попросила, чтобы её хотя бы перевели в другую палату – не хотела занимать койку рядом с высохшими от голода. В этом ей тоже отказали, таких мест просто не было. Эта женщина устроила скандал, пыталась даже уйти из госпиталя, но ей объяснили, что в этом случае она не попадёт на поезд, который должен был через несколько дней увезти их дальше на восток. Пришлось Нине смириться».

С «доходягами» из своей палаты дама подчёркнуто держала дистанцию и не разговаривала. Но бабушкина знакомая слышала, как она судачила с какой-то здоровой женщиной, которая также ехала в эвакуацию. Судя по всему, Нина не очень-то расстроилась из-за сложившегося положения. «Ничего, – говорила она. – Это можно и потерпеть. Я-то через несколько дней уеду к мужу, а эти останутся здесь на больничных харчах».

У Нины с собой был ридикюль, с которым она никогда не расставалась. Так и ложилась с ним в койку, а сумку – под бочок. В палату заходила только на время сна или организационных процедур, в остальное время слонялась по коридорам либо курила в больничном дворике.

Но спустя несколько суток с этой женщиной что-то случилось. Она начала страшно кричать по ночам, будто её мучили кошмары, своими криками не давала спать больным. Люди трясли Нину, но потом перестали – проснувшись, она подолгу не могла прийти в себя, а потом снова истошно орала.

Произошли и более серьёзные изменения. Нинино лицо осунулось, она больше не слонялась по больничным коридорам, а вскоре и вовсе перестала покидать палату. Тихо лежала, уткнувшись лицом в стенку.

В одну из ночей она своими криками перебудила весь госпиталь. «Уберите, уберите их от меня!» – орала Нина так, будто её резали. Санитарки всё же вынуждены были перевести её в более спокойное место, но когда выводили, Нина упала. Оказалось, женщина больше не могла самостоятельно передвигаться.

Врачи осмотрели её и были удивлены. Вполне крепкая, пышущая здоровьем женщина меньше чем за неделю сильно сдала. Что с ней случилось, так и не смогли точно установить, списали на онкологию. И Нина надолго осталась в госпитале – с теми самыми измождёнными доходягами. Хотя это «надолго» в её состоянии означало не такой уж и длительный срок.

Её поезд давно ушёл на восток, но Нина больше о нём не вспоминала. Теперь она лежала и лишь тихонечко подвывала. Иногда просила позвонить мужу, чтобы тот прислал за ней машину, потом снова проваливалась в забытьё.

Она умерла спустя несколько недель. Когда комендант госпиталя и другие врачи осматривали её вещи, обнаружили в ридикюле золотые цепочки, кольца, перстни, камни. Все они были аккуратно зашиты в подкладку. Лежала там и старая учётная карточка на распорядительницу хозблока одного из ленинградских учреждений – Нина заведовала в том числе и провизией. Всем сразу стало понятно, почему её ридикюль битком набит драгоценностями и как они оказались у этой женщины. Точно такие же люди, как те, что лежали вместе с ней в палате, меняли в Ленинграде у Нины и таких, как она, на хлеб всё, что было ценного, – золото, серебро, картины, мебель, лишь бы протянуть ещё день. А когда отдавать стало нечего, эти же люди оставались умирать в своих холодных пустых квартирах. Кто знает, может, именно они и являлись Нине в страшных снах?

Нину похоронили в одной могиле с теми ушедшими «живыми скелетами», при виде которых она презрительно фыркала. Её муж так и не приехал. Наверное, ему не сообщили, а может, просто не смог выбраться в тот городок, время-то было военное.

«Ещё запомнила я одну интересную вещь, – вспоминала бабушкина товарка. – По госпиталю, а вскоре и по всему городку быстро распространился слух о блокадном ридикюле с золотом. Ридикюль некоторое время оставался на хранении у коменданта госпиталя, а потом его передали НКВД. А ещё через некоторое время взяли одного типа, который пытался проникнуть в госпиталь и украсть сумку умершей блокадницы. Вор не знал, что ценности давно переданы органам. «Только я и ещё один кореш соблазнились золотишком, – признался лиходей. – Но и мой друган потом соскочил. А другие урки вообще отказались идти на дело. Кто-то просто не верил, что оно выгорит, другие говорили, что не возьмут грех на душу, не станут связываться с этим «рыжьём», потому что такое золото проклято».

Илья БЕЛОВ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №42, октябрь 2018 года