Нас видно с высоты
18.12.2018 00:00
Человек никогда не бывает один

Нас видно с высотыСколько раз я пропускал церковные службы – не сосчитать. На каких-то литургиях отсутствовал из-за болезни, на другие не попадал из-за работы. Ну а некоторые «закалывал» из банальной лени или усталости. Каюсь, грешен. Вот только с годами появилось одно непривычное чувство. Расскажу о нём подробнее.

Когда диакон или священник провозглашают на службе ектению – основные молитвенные прошения верующих, – среди прочих можно услышать и такие слова: «О мире всего мира, и благосостоянии святых Божиих церквей, и соединении всех Господу помолимся». Обычно под «соединением всех» подразумевается единство всего православного мира, возвращение в лоно Церкви заблудших из расколов и лжеучений. Но на самом деле смысл словосочетания намного проще. И одновременно сложнее.

Однажды мне пришлось работать в большой церковный праздник. Я ничего не мог с этим поделать – таков график, да и день выпал отнюдь не воскресный. Максимум, что мог сделать, – забежать утром в какой-нибудь храм по пути на работу, постоять там полчасика и со скоростью зайца-русака поскакать дальше. Менять маршрут совершенно не хотелось, но не по лени, а из-за того, что весь духовный настрой оказался бы поломанным. Как в такой спешке можно спокойно молиться? Нет ничего хуже, чем на службе тайком смотреть на часы. Однако я всё же решил забежать в храм – хотя бы поставить свечи и приложиться к иконе праздника.

Так всё и произошло – суетно и беспокойно. Я стоял в храме, прикидывая, когда мне пора срываться с места и бежать на работу. Никакой благости этот забег мне не принёс. Когда наступил час «Ч», размашисто перекрестился, быстро развернулся и направился к выходу. И уже почти вылетел из храма, но вдруг почувствовал осторожное прикосновение к моей руке.

Это была женщина в возрасте, ещё не пожилая. Она смотрела на меня и улыбалась.

– Что такое?
– Бедненький, – вздохнула прихожанка и улыбнулась. – Бежать надо, я понимаю. Ну, ничего-ничего. Бывает, не расстраивайся. В следующий раз придёшь, отстоишь службу.

До сих пор помню этот взгляд. Так смотрят матери на неразумных чад, которые заигрались, но пока ещё не натворили больших бед. Я смутился и не нашёл, что ответить. Извинился и поспешил на работу. И даже не догадывался о том, какие изменения произойдут со мной в ближайшие часы.

По пути на работу всё ещё прикидывал, как мне выстроить этот день и вечер. Потом задумался о выходных. Но чем ближе подъезжал к конторе, тем сильнее испытывал непривычные ощущения.

Я словно не забегал в храм на несколько минут, а выстоял службу до конца. Исповедался, причастился, выслушал проповедь священника. Получил его благословение – всё как полагается. Что самое странное, я испытывал именно то знакомое чувство покоя, которое обычно приходит после праздничной службы. От переживаний изломанного «духовного графика» не осталось и следа.

Потом это чувство ещё не раз посещало меня, только уже в более прозаическом виде. Однажды вылетел ранним воскресным утром в Красноярск. Бортпроводница что-то объясняла, ходила с тележками между рядами кресел, а я почему-то явственно ощущал совсем другое.

Вот на часах 9.20. Сегодня служит отец Андрей, а отец Николай – требный, он стоит у аналоя в левом приделе, исповедует. У соседнего аналоя стоит другой отец Николай, тоже принимает исповедь. Толпа народа, но не такая большая, когда исповедует отец Андрей.

Первый отец Николай накрывает епитрахилью прихожанку, по привычке высоко воздев голову с окладистой седой бородой и читая разрешительную молитву. Наверное, уже должна подходить к концу литургия оглашенных.

На часах 10.30. Мы летим над Волгой. Я вижу внизу синюю артерию. Гудят двигатели, но внутри меня тихо. Это потому что через пять минут в нашем храме начнут причащать. Отец Андрей просит, чтобы причастники сделали земной поклон. Почти весь храм делает земной поклон. Успели ли отцы отдохнуть после вчерашнего визита нашего архиепископа?

«Интересно, как они там? – эта мысль занимает основное место, вытесняя на задний план даже аэрофобию. – Наверное, отражённый от золотого иконостаса солнечный лучик в 10.45, как всегда, скользит по стене рядом с тем местом, где я люблю стоять. Проходит над головой, потом продолжает свой путь далее по полям дореволюционных фресок».

Вот тогда я наконец-то понял, что означает на самом деле эта таинственная фраза – «соединение всех».

– Так и должно быть, – пояснил мне знакомый батюшка, отец Иоанн. – Это хорошее чувство. Береги его. Потому что мы, верующие, на земле никогда не бываем сами по себе, а всегда связаны друг с другом, независимо от времён и расстояний. Если чувствуешь, что находишься на литургии, значит, там ты и есть.

Отец Иоанн рассказал мне одну поучительную историю из своего опыта. Дело происходило в девяностые. Тогда наблюдался подъём интереса людей к церковным праздникам. Храмы в Рождество и на Пасху наполнялись толпами людей, многие из которых даже не были крещены. Кто-то приходил за компанию, кто-то – из чистого любопытства.

В церковь, где тогда служил батюшка Иоанн, долгое время ходила одна старушка-инвалид. Сухая, худенькая. Бабулька передвигалась с палочкой очень медленно и тяжело и нередко из-за немощей опаздывала на службы. Забиралась кое-как по ступенькам в храм – а там не протолкнёшься. Бабушка так и стояла недалеко от входа. Разве иногда кто-нибудь из сердобольных людей предлагал ей присесть на складной стульчик, которые тогда ещё были в диковину. Но в большие праздники старушке даже у входа не удавалось расположиться – народу приходило столько, что женщина стояла на улице, пока не начинался «пасхальный отлив» и основная масса людей не возвращалась по домам. Только после двух часов ночи бабушка заходила в храм, но почему-то далеко не пробиралась, а оставалась стоять там, где привыкла, – у входа.

Однажды этот распорядок был нарушен.

– Бабушку заметил какой-то парень бандитского вида, – рассказывал отец Иоанн. – Увидел, что стоит под апрельским дождиком еле живая старушка, и все её толкают. Наверное, душу этого братка царапнуло что-то есенинское. Подошёл он к бабке: «Мать, погоди! Сейчас поможем», – и подозвал своих «орлов». Те без особых церемоний растолкали всю толпу, сделали «коридор» и занесли бабку в храм чуть ли не к Царским вратам. Поставили и ушли.

Бабуля стояла минут двадцать, озиралась – а потом протиснулась ближе к выходу.

После этого случая уже и мои прихожане стали замечать одинокую бабушку и «провожать» её в центр храма. Но спустя какое-то время она мне сказала: «Батюшка, скажите, чтобы меня больше не вели в самую гущу. Неловко мне там, не по себе. Я уже привыкла молиться, как обычно, у входа или на улице. Молюсь – и мне хорошо, спокойно, ангелы на душе поют». Тут я понял, что бабушка вовсе не одинока – наоборот, это многие из нас одиноки.

Ещё один интересный случай мне рассказал другой священник. Одно время он окормлял на приходе нескольких немых.

– Если бы ты видел, как сложно принимать исповедь у верующих немых, – говорил батюшка. – Подаёт одна женщина сложённый листок со списком грехов, а каяться вслух не может. Я читаю список, называю грехи, а она только мычит утробно – так исповедуется. Лишь слёзы катятся. «Ну-ну, всё хорошо, – успокаиваю, – Бог простит!» Она слышит, кивает, плачет и всё равно мычит. Выдержать такое трудно даже священнику.

Ходила тогда в храм одна немая женщина, бесноватая. Самое удивительное, что когда бес просыпался, женщина начинала говорить громким и чётко поставленным голосом, как у диктора, – словно и не было у неё тяжёлого недуга. Мужским тембром Левитана и Кириллова она сыпала проклятия в адрес священников и Церкви.

– Больше всего ненавидела как раз те минуты, когда к ней возвращался дар речи, – вспоминал отец. – Хотя, казалось бы, кто из немых от такого дара откажется? Но эта бесноватая писала мне на листочке, что она скорее согласилась бы жить с зашитым ртом до конца дней, чем испытать такое хотя бы ещё раз. Сильно плакала, просила её простить. Писала, что она поёт душой вместе с Церковью на службах. Молитва – это и есть её настоящая речь, а к прекрасному голосу она относится как к настоящей немоте. Вот какое чувство веры!

Но самый запоминающийся случай произошёл со мной на Страстной седмице. Тогда я снова испытал редкое чувство единения с теми простыми людьми, от которых был невольно оторван – возвращался на подмосковной электричке с работы домой в Чистый четверг. Разумеется, на традиционное чтение Двенадцати Евангелий в храме на вечернем богослужении не успел. Но когда поезд проезжал мимо храмов, я видел, как небольшие ручейки прихожан выходили на вечерней заре из церквей с лампадками в ладонях. Десятки маленьких тёплых огоньков. Хотелось течь вместе с ними, а потом пришла мысль: а может, Бог специально попустил мне видеть эту красоту именно здесь и сейчас? Чтобы вновь ощутить это странное единство?

Однако самой большой «прогул» ждал меня впереди.

В Великую субботу мне предстояло отправиться на поезде с институтским другом Лёшей в Архангельскую область, и эту поездку никак нельзя было отменить. Пасху пришлось встречать в дороге – где-то на севере Вологодской области.

Плацкартный вагон был набит людьми, которые спешили к родным на майские праздники, и прочим разношёрстным людом. Мы сидели на боковушке. Ни о какой духовной стороне встречи Пасхи не могло быть и речи. Не петь же праздничные тропари в вагоне перед пьяненькими дембелями?

Лёша родом из Черноголовки и получил воспитание в семье интеллигентов-материалистов, что накладывало на стиль его общения особый отпечаток. Мой приятель был жутким агностиком, вдобавок страдал крайне неприятной чертой интеллигенции – пренебрежительно-снисходительным отношением ко всему религиозному.

Что я мог поделать в такой ситуации? В рюкзаке у меня лежали две бутылки отличного, хотя и недорогого вина «Армения». Одну мы решили распить в качестве пасхального разговения, ну и съесть по крашеному яйцу. Кстати, такое «ритуальное распитие» в полночь почему-то очень вдохновило моего друга. Он свысока посматривал на простых смертных в вагоне, видимо, очень довольный тем, что мы всё-таки пьём не просто так, а со смыслом.

Откупорили бутылку, но поезд замедлил ход – прибывал к какому-то полустанку. Мы подхватили вино, не забыли пластиковые стаканчики и выпорхнули проветриться на платформу.

– Ну что, коллега, пока твой Господь ещё не совсем воскрес, давай-ка выпьем за здоровье античного божка Бахуса? – ехидно предложил Лёша.

Я не успел сделать замечание охальнику. И даже перекреститься не успел, как случилось нечто страшное. В ту же секунду стаканчик вылетел из Лёшиных рук и облил ему майку и куртку. Приятель несколько секунд беспомощно таращился на меня, потеряв дар речи.

Раньше я много раз видел, как люди проливали выпивку в компании, сжимая слишком сильно пластиковые стаканы. Или проливали спиртное, когда поскальзывались, а также – когда их толкали. Но никто моего попутчика не толкал, ёмкость Лёша держал аккуратно. Однако стакан с вином вылетел из его рук с такой силой, будто кто-то вышиб его сильным ударом.

– Это тебя Бог наказал, – пояснил я другу.
– Согласен. Больше не буду, – тихо промолвил Лёша.

Больше богохульств в ту поездку я от него не слышал. А сам лишний раз убедился в том, что мы иногда бываем одни, но никогда не одиноки. Мы всегда вместе, и нас прекрасно видно с высоты.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Фото: Интерпресс/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №50, декабрь 2018 года