Козерог и Шурочка
08.02.2019 17:47
Да я, может, жить без тебя не могу!

Козерог и ШурочкаЖила у нас в деревне семейная пара, Николай и Шурочка. Был Николай личностью знаменитой: широкоплечий, под два метра ростом, с грубыми чертами лица, с ручищами, больше похожими на две тёмные дубовые коряги. Однажды на спор он легко разогнул подкову, скрутил её в виде пропеллера и с ухмылкой вернул мужикам. А надо сказать, что по тем временам хорошие подковы ценились особенно дорого, потому как в свободной продаже отсутствовали. Больше с подобными глупостями к нему мужики не обращались. Разве только на потеху ребятишкам он время от времени сгибал пальцами пятаки.

В деревне испокон веков принято давать всем прозвища. Не обошла традиция и Николая, по-уличному звали его почему-то Козерог. Не думаю, что это связано с созвездием Козерога, под знаком которого он мог родиться. Астрологией тогда в деревне особо никто не интересовался. И понятия-то такого не было. А вот колдовством и всякими приворотами – это да. Даже точно знали, кто превращается в полнолуние в свинью и бродит по окрестностям, чтобы напасть на припозднившегося одинокого путника и укатать до смерти. Но, как говорится, не пойман – не вор. Скорее всего, так как Николаю довелось один сезон пасти общественных коз, и прикипело прозвище.

Жена Шурочка была полная противоположность мужу. Во-первых, её все звали обыкновенно, по имени. Если хотели, чтобы слушателю было понятнее, о ком речь, добавляли – Козерогова. Во-вторых, Шурочка была росточка довольно скромного, даже привстав на носки, не дотягивала мужу до подмышек. Но зато на язык баба острая, в поступках стремительная, с быстрыми, резкими жестами. Спуску никому не давала, если что не по ней – сразу вступала в перепалку, отстаивая свою правду. И тогда её пронзительный голос можно было услышать на другом краю деревни. Столь непростой характер Шурочка приобрела ещё в раннем детстве, давая отпор сверстникам, которые так и норовили заклевать миниатюрную, словно Дюймовочка, девчонку.

Как бы там ни было, но Козерог с Шурочкой между собой ладили.

Как и все деревенские, они держали небольшое необременительное хозяйство: коровку, телочка, поросёночка и ещё кое-какую мелкую живность. Без этого в сельской местности никак. В общем, по деревенским понятиям жили не лучше и не хуже других. Правда, водилась за Шурочкой одна странность: трудясь в огороде ли, в саду ли, она вдруг неожиданно оставляла работу, порывисто обнимала своего благоверного и одаривала долгим и горячим поцелуем.

– Шур, люди смотрят, – смущённо басил Козерог, пытаясь отстраниться.

После чего томно потягиваясь и хитро поглядывая по сторонам своими зелёными глазами, она вновь, как ни в чём не бывало, принималась за работу. Что на неё находило в такие моменты – непонятно.

– Вот сучка вертлявая! – на чём свет ругались бабы, глядя на всю эту срамоту, и отчаянно плевались.

Прилюдные поцелуи ими не поощрялись и осуждались чуть ли не как смертный грех. Но, думаю, втайне бабы, которые, чего уж там говорить, грубы были со своими мужьями, хотя детей клепали бессчётно, ей завидовали.

Конечно, и у Козерога с Шурочкой не обходилось совсем уж без скандалов, всё-таки были они люди простые. Но если в других семьях драки и ругань случались с пугающей регулярностью, то здесь достаточно редко, как правило, в день получки. Но зато уж тут разыгрывалось целое представление.

Начиналось всё довольно обыденно. Вначале Козерог выпивал с мужиками вскладчину, потом удалялся в неизвестном направлении. Подглядывать за ним один случай отвадил навсегда.

– Я тебе не жена, чтобы за мной следить, – грубо сказал Козерог и слегка смазал соглядатаю по пьяной физиономии.
– Кофелог, пафла, удафлю паскуфу! – распаляясь, кричал мужик, ужасно шепелявя из-за неожиданно свалившегося на него несчастья в виде двух отсутствующих зубов и сломанного носа. Но всерьёз обиды не затаил, потому как сам был виноват.

На деревне все люди на виду, поэтому тайна скоро стала достоянием даже самых нелюбопытных. Да и тайна, если признаться, оказалась до обидного простой: Бог своих детей Козерогу и Шурочке не дал, вот его по пьяному делу ноги сами и приводили туда, где играли ребятишки. На трезвую голову рослый Козерог стеснялся проявлять нереализованные отцовские чувства, чтобы не выставить себя на посмешище. Всё-таки взрослый семейный мужик. А пьяный Козерог без разбору садился хоть в траву, хоть в придорожную пыль, широко разбросав ноги, и принимался щедро одаривать малышню гостинцами.

Специально для этого случая он покупал в магазине кулёк конфет-подушечек. Чтобы собутыльники не узнали о его слабости и не осмеяли, предприимчивый Козерог прятал кулёк в карман обширных брюк. Естественно, в таких условиях сладости заметно подтаивали. Козерог аккуратно извлекал из кармана слипшийся ком, бережно отколупывал подушечки и с чувством вкладывал их в испачканную ладошку очередного счастливчика.

По тому времени родители не часто баловали своих детей, поэтому ребятишки были несказанно рады любому гостинцу. Даже от тех последних конфет, которые Козерог выуживал со дна кармана вместе с крошками табака, никто не думал отказаться, побрезговав.

Когда заканчивались конфеты, добрый дядя Коля Козерог начинал оделять всех мелочью. После мелочи наступал черёд купюр.

– На тебе, Петька, на лисапед, – войдя в раж, басил огромный Козерог и совал замусоленные рубли соседскому мальчишке за пазуху. Потом с умилением гладил белобрысую макушку девчонки с лицом, конопатым, как перепелиное яйцо. – А это тебе, Маришка, на новую куклу!

Шурочку в деревне хоть и недолюбливали, но всегда находился доброжелатель, который доносил о местонахождении мужа и его пьяных проделках. Вот в такие минуты умиротворения и блаженства и появлялась разъярённая Шурочка с толстой хворостиной. Хворостина в своё время была специально подобрана для выгона на выпас своенравной коровы. Ну и, наверное, ещё вот для таких случаев…

– Паразит! – нервно голосила миниатюрная Шурочка. – Барин какой выискался, деньгами сорить!

Ребятишки знали, как тяжело достаются деньги родителям, и охотно возвращали чужую зарплату. Ну, может, кто-нибудь по рассеянности и оставлял себе копеек пять на кино, но вряд ли.

Тем временем Козерог упирался руками в землю, тяжело поднимал зад, чтобы принять вертикальное положение. Выбрав удобный момент, Шурочка с наслаждением лупила его по ягодицам, приговаривая:
– Идол, дубина стоеросовая! Я из тебя дурь-то выбью!

Ругаться она умела. Козерог с трудом выпрямлялся, и скорбная процессия в сопровождении галдевших ребятишек начинала движение по улице. Впереди, покачиваясь из стороны в сторону, двигался сам виновник торжества, следом Шурочка, не забывая время от времени охаживать его по широкой спине хворостиной.

– Окаянный! – специально шумела она на всю улицу, как бы приглашая односельчан посочувствовать её тяжёлой доле. – Медведь-шатун!

Когда Козерог с Шурочкой скрывались за своей калиткой, расклад менялся: Козерог оборачивался и, набычившись, шёл на Шурочку. По пути он прихватывал прислонённую к стене сарая слегу, которой угрожающе размахивал перед собой, круша всё подряд.

– Зашибу! – страшно хрипел он, бешено вращая налитыми кровью глазами. – Ведьма!

Только привычная ко всему Шурочка не пугалась его угроз, оборачивалась задом, задирала юбку и звонко хлопала по своим ягодицам ладонью.

– Попробуй, достань! – злорадно выкрикивала вёрткая супруга. – Пень дремучий!

Через полчаса бесперспективных попыток догнать жену запыхавшийся Козерог отбрасывал слегу и тяжело плюхался на порог.

– Что же ты, сука, со мной делаешь? – стонал он и скрипел зубами, пьяно мотая головой. – Ты же из меня кровь сосёшь… клоп вонючий! Да я, может, жить без тебя не могу! – он глухо ударял себя в грудь кулаком. – А ты, курва, даже забер… заберем… заберенем… не можешь!

Шурочка присаживалась на порог рядом, обнимала мужа за шею и теребила его разбойничий чуб, часто смаргивая обильно тёкшие слёзы.

– Ничего, Коля, – слабо утешала она, – может, и нам Бог даст счастье иметь ребёночка.

Они сидели в тёплых вечерних сумерках – здоровый, словно бугай, Козерог и льнувшая к нему маленьким воробышком Шурочка. Она ласково гладила его по голове, потом, глядя куда-то вдаль, тоненьким голоском заводила:
– Степь да степь кругом, путь далёк лежит…
– В той степи глухой умирал ямщик, – басом подхватывал Козерог.

Они с Шурочкой были большими любителями походов за земляникой. Спозаранку выгоняли корову в стадо, брали туески и уходили в дальний Мажарский лес, где водилась особенно душистая и крупная земляника. Возвращались поздно вечером с полными туесками ягод, сверху прикрытых листьями папоротника.

Но однажды Козерог вернулся из леса в полдень. Деревенские улицы, томимые июльской духотой, были пугающе безлюдны. На руках Козерог бережно держал Шурочку, лицо которой заметно осунулось и посерело. Она тяжело дышала, в груди хрипело, а за белыми, как мелкий жемчуг, зубами, шевелился распухший язык.

– Коль, – спёкшимися губами через силу едва слышно прошептала Шурочка, – а ведь я всё-таки понесла… ребёночка.
– Шур, ты молчи, – страшно кривил лицо Козерог, чтобы вслух не разрыдаться, – не трать силы.

Ещё не было случая, чтобы в нашем лесу кого-нибудь ужалила змея со смертельным исходом. Одиннадцать километров по солнечной жаре, которые пришлось выдержать миниатюрной Шурочке на руках у мужа, сделали своё дело, нога распухла до невероятных размеров и почернела. Пока сонный сосед запрягал лошадь да гнал во весь опор на станцию, где находилась больница, Шурочка скончалась.

Гроб безутешный Козерог смастерил сам, безжалостно разобрав ларь, в котором хранилась пшеница. Выдержанные годами сухие дубовые доски были самым подходящим материалом. Фотографию на крест Козерог прикрепил свадебную, чем поразил многих деревенских. В рамке под стеклом они с Шурочкой сидели голова к голове: Шурочка в венке из искусственных листьев, а он – в жениховской фуражке с цветком и с торчавшим из-под козырька чубом. И не потому что другой фотографии не нашлось, а потому что так ему захотелось. В оградке посадил молодую рябинку, выкопав из своего сада.

Как-то вскоре после похорон мы с ребятами ночью шли в соседнее село на танцы. Единственная дорога пролегала мимо кладбища. Мы уже миновали его, как вдруг услышали странное приглушённое подвывание, доносившееся из зарослей. Голос был до того жуткий, что не у меня одного по коже пробежали мурашки. Хорохорясь друг перед другом, мы тихо подкрались поближе, готовые, если честно, в любой момент убежать. Скоро увидели чёрную фигуру, которая стояла на коленях перед могилой, раскачиваясь взад и вперёд. В свете ущербного месяца мы узнали Козерога.

– Что ж ты наделала, зачем меня оставила? – убивался Козерог. – Обещала ребёночка, а сама забрала его с собой. Как же я теперь здесь один на этом свете жить буду?

Даже из кустов наблюдать было страшно, а подходить – тем более. В гневе Козерог был безумен, а уж после этого случая с ним вообще боялись разговаривать и при встрече старались обойти стороной… У кого-то из нас под ногой хрупнула ветка, и мы в ужасе застыли.

– Кто тут? – спросил Козерог. – Шур, ты?

Ломая кусты, мы рванули с кладбища, перепрыгивая через могилы и оградки, в один миг очутившись на дороге. Идти на танцы нам расхотелось, и мы вернулись в деревню, где всё рассказали родителям.

На это древняя старуха Федулиха знающе заметила:
– Уж поверьте мне, бабоньки, не жилец он на белом свете, раз зачастил на кладбище. Зовёт она его к себе. Уж такая у них, видно, любовь была.

Как в воду глядела. Ещё до сороковин Козерог умер. Когда его нашли, на застывшем лице виднелись подсохшие дорожки от слёз. Не выдержало сердце разлуку. Жить без своей Шурочки, своенравной, но дорогой, и ещё не родившегося долгожданного ребёночка, Козерог не захотел.

Михаил ГРИШИН
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №5, февраль 2019 года