Безработный. 2000 год
12.02.2019 19:38
Безработный. 2000 годПавел Кустовский устраивался шофёром на автобазу, и там с него хотели содрать взятку. До армии он шоферил на пригородной птицефабрике, но пока служил, фабрика закрылась. Местные, оставшиеся безработными, по утрам привычно появлялись у проходной, и только вид пустующих корпусов, похожих на покинутые, навеки пришвартованные корабли, убеждал их, что за ночь ничего не изменилось и надеяться нечего.

Кто был попроворнее или имел знакомства, быстро нашёл работу в городе. А Павел Кустовский в это время уже воевал, сдерживая прорывавшихся из Чечни в Дагестан боевиков, затем раненый лежал в госпитале, и, когда добрался до дома, все места в городе были разобраны.

Он пытался устроиться трижды, и всякий раз ему отказывали. Сначала это недоразумение его веселило, потом озадачило, а после третьей попытки разозлило. Мать к тому времени смотрела на него с беспокойством, и он понимал, чего она опасается: как бы обиженный сын не поехал опять воевать на Кавказ, теперь уже по контракту.

В армию Павел не собирался, но обидно всё-таки было – молодой здоровый парень, отслуживший, за бои в Аргунском ущелье удостоенный звания Героя России, – и никому не нужен. Все нужны, а он нет. Поэтому на автобазу из посёлка в город он пошёл злой, желая высказать тамошнему начальнику Ивану Ивановичу всё, что думает о работодателях.

– Хари толстомордые, – подогревал он себя дорогой. – Своих сынков небось от армии откосили и на хорошие места после институтов устроили, а простым людям податься некуда.

Теперь стыдно было вспоминать щенячий восторг, с каким он ещё недавно, в начале лета, ехал из армии. Возвращение запомнилось ему как сплошной праздник. Он ехал на поезде, считал километры. И пассажиры, и пожилые проводницы, понимая настроение парня, улыбались. Даже вагонные колёса, угадывая его мысли, певуче стучали на стыках: «Домой-домой, скорей-скорей».

Мысленно он уже несколько раз побывал дома, обнял мать, выпил с друзьями, наговорился, нахвастался вволю и снова возвращался на своё место в вагоне. А поезд всё шёл и шёл. Горы, над которыми из тумана всходило солнце, ещё влажное, с ещё, казалось, непросохшими капельками росы, сменились горячей степью, за степью начались леса, поднявшиеся верхушками в звёздное небо. Он смотрел на ночные звёзды из окна качающегося вагона и верил, что именно сейчас начинается настоящая жизнь…

На этом праздник и закончился.

Начальник автобазы оказался невысоким, полным, как кругляш, добродушным человеком, встретившим его очень приветливо.

– Заходите, заходите, будьте как дома, – привстал он из-за стола с вытянутой рукой. – Рассказывайте, зачем пришли, молодой человек, какие есть проблемы, постараемся решить.

Это было так неожиданно, что скопившаяся злость Павла сразу ушла, и уже расхотелось назвать начальника работорговцем, как собирался вначале. Правда, оставалось сомнение, что хозяин кабинета принял его за кого-то другого, и вся его приветливость предназначена для очередного начальственного сынка, и как только это выяснится, настроение добродушного Ивана Ивановича изменится.

– Я слышал, у вас место шофёра освободилось, хотелось бы устроиться, – неожиданно для себя робко спросил Кустовский. – Понимаете, вернулся из армии три месяца назад, а работы нет.
– Понимаю, как не понимать. И место у нас имеется. Скоро один из шофёров на пенсию уходит.

Решив, что дело на мази, место шофёра останется за ним и приняли его за того, кто он есть на самом деле, Павел успокоился и стал слушать Ивана Ивановича. А тот, как-то сразу забыв о работе, говорил без умолку, всё время вспоминая какую-то Нину Семёновну: Нина Семёновна то сказала, это сделала, мы с Ниной Семёновной туда-то пошли.

– Кто эта Нина Семёновна?
– Супруженица моя, – рассмеялся Иван Иванович. И сразу стало ясно, что его уже давно распирало от смеха. Павел даже подумал, что шарообразная округлость начальника от того именно, что приходится всё время сдерживать рвущееся наружу веселье, и теперь, сказав «супруженица моя», не выдержал и дал ему выход.
– Она – приводной ремень, меня в люди вывела, заставила учиться, — пояснил он, вытирая заслезившиеся глаза. – Я здесь на автобазе шоферил раньше, а теперь начальник, выбрался с просёлка на большак. Пересел с грузовика на легковушку. Как в песне поётся: «Вышел в степь донецкую парень молодой. Девки парня встретили, повели в забой».

Павел слушал и сам улыбался. Сделалось хорошо от мысли, что с таким начальником, наверное, легко работать. Не насторожил его даже неожиданный вопрос Ивана Ивановича:
– А вы случаем того, не зашибаете?
– Да нет, как все, – ещё улыбаясь, ответил Кустовский, слегка удивлённый резкой сменой темы.
– «Как все» – понятие растяжимое. Люди разные и зашибают по-разному. У одного норма сто грамм, а другой литр выпьет – и ни в одном глазу.
– Я почти не пью.
– Вот и хорошо, молодой человек, и не начинайте. Поверьте моему опыту. Я, признаться, когда шоферил, крепко зашибал, – Иван Иванович снова перешёл на беспечный, доверительный тон, надул щёки и выпятил губы – видно, подпирал смех. – Едешь, бывало, в рейс, голова гудит, в глазах двоится. Два руля перед тобой, две дороги. Не знаешь, за какой руль хвататься, какую дорогу выбрать.

Он сунул руку в ящик стола, пошарил там и достал фотографию в рамке, посмотрел, любуясь, на неё сам, затем показал посетителю.

– Вот здесь я с напарником на озере Балатон. Мы тогда возили в Венгрию первые советские цветные телевизоры. Помните такие? Да где вам, молодым, – и начальник стал рассказывать о Венгрии, потом о Румынии и Болгарии, где тоже бывал, доставая и показывая новые фотографии, складывая их стопкой.

– Теперь возьмём мой кабинет. Зачем мне такой большой? Я привык к кабине машины. Там у меня всё было под рукой – и обеденный стол, и рабочее место, и спальня. А здесь мне одиноко, здесь я теряюсь.

Рассказы о шофёрском прошлом Иван Иванович продолжал долго. Одно было хорошо – что в них не присутствовала Нина Семёновна. К разговору о работе, а это Павла интересовало в первую очередь, начальник, видимо, не собирался возвращаться, и у Кустовского закрались первые сомнения.

Что-то было не так. Он не понимал, зачем Иван Иванович его забалтывает – ему что, делать нечего? Чего, казалось, проще: обговорить условия, назначить время выхода на работу и расстаться. Ведь в самом начале он ясно сказал – место есть. Словно выехал на шоссе, но, вместо того чтобы рулить по нему прямо и твёрдо, принялся вилять, притормаживать, норовя съехать на обочину или совсем юркнуть на боковой просёлок. А может, начальник прощупывает его, подготавливает к какому-то решению, которое Павлу надо будет принять?

– Так как насчёт работы? – теряя терпение, перебил он Ивана Ивановича. – Рассчитывать или нет?
– Эх, молодость, молодость, всё вам невтерпёж. Ещё наработаетесь, успеете. Работа не волк, в лес не убежит. Так и Нина Семёновна считает, – продолжил было дурачиться Иван Иванович, но, взглянув на парня, посерьёзнел. – Здесь такое дело, Павел. Работа, понятно, есть, и машина достанется новая. Но на это место и без вас много желающих. Заходят, звонят, обещают отблагодарить. Вы понимаете, как благодарят?

«Так он взятку слупить хочет», – опешил Кустовский.  Павел, конечно, знал про взяточников и казнокрадов, но не верил, что это когда-нибудь коснётся его самого. Да и взяточники и казнокрады в его представлении всегда были крупными столичными воротилами и чиновниками. Поэтому сначала стало обидно за человека, за Ивана Ивановича, – и этот маленький районный начальник туда же.

Прояснилось и поведение Ивана Ивановича, когда он, болтая, старался показать себя радушным, по-простецки свойским мужиком, и его вопрос, не зашибает ли Павел. В случае чего с пьющего слупить можно больше, такой человек всегда будет чувствовать свою послушную зависимость от руководителя, взявшего его на работу.

Кустовский с любопытством уставился на Ивана Ивановича – интересно было впервые встретить взяточника. И никакой он на вид не злодей, а действительно нормальный мужик, хозяйственный, дома у него, наверное, полный порядок, полная чаша, Нина Семёновна может быть довольна. И семьянин хороший, как и все подкаблучники.

Мысли эти промелькнули у Павла в одну минуту, а потом его охватила уже привычная за последние дни злость. Он наконец-то перестал улыбаться, точнее, улыбка сменилась усмешкой.

– А мне благодарить нечем. Повторяю для непонятливых буратин: пришёл из армии, работы нет, денег нет, мать пенсию по инвалидности получает, одни копейки.

Теперь уже рассердился начальник. И тоже рубанул сплеча:
– Значит, ничего не выйдет. Могу лишь посоветовать поискать работу в другом месте.
– Даже так?
– Вот именно.

Как дуэлянты, сделав встречные уколы, расходятся, чтобы оценить силы противника, так и Павел с Иваном Ивановичем молча разглядывали друг друга. Начальника автобазы поразила даже не злость парня – злость можно перетерпеть, им многие недовольны, особенно шофёры. А этот ещё и брезгует, сопляк. Вон как смотрит, словно боится испачкаться. Чистоплюи фиговы, жизни не видели, а берутся судить…

Взяточником он себя не считал. Ну, брал благодарности, машины налево давал, кому дров привезти, кому за товаром в Москву смотаться, чтобы потом товар на месте продать. Всякая мелочёвка. Понимал, что плохо, даже совесть временами тревожила, но что поделать, если таковы правила игры. Против правил не попрёшь. Быстро скулу набок свернут.

А Павел в это время вспоминал наставления матери перед дорогой. «Ты пока им там не сообщай про своё геройство, – торопилась она сказать, боясь, что он уйдёт, не дослушав совета. – Если они не знают, то и ладно, может, и так возьмут. А если заартачатся, представься по полной форме, кто ты есть, вроде как ключик-открывашку достанешь. У нас герои, слава богу, ещё в почёте».

– А я думаю, Иван Иванович, что вы меня всё-таки возьмёте, – снова пошёл в наступление Кустовский.
– Это с какой же радости?
– Потому что я Герой России. Или этого мало? – вот и пришло время достать, как и советовала мать, ключик-открывашку. И Павел достал.
– Ну и что, какой ещё герой? У нас сегодня все в героях ходят, – не сразу понял, о чём идёт речь, Иван Иванович. Сказал не подумав, а получилось так, точно он небрежно отмахнулся, как от назойливой мухи, и от Павла, от его жизни, и от ребят, что и сейчас, в эту самую минуту бегают по горам под пулями.

Павла заколотило по-настоящему. Но он сдержался. Только глубоко вздохнул два разочка, задержав дыхание, как учили в армии на стрельбище, чтобы сосредоточиться перед спуском курка. И повёл речь дальше в том же насмешливо-язвительном тоне – как ему казалось, единственно верном в его положении.

– Ай-ай-ай, мы тут так заработались, что забыли о войне. Война идёт, дорогой товарищ, а мы забыли. Люди гибнут, тоже забыли. Сидим в тепле, пригрелись, как змея на пне, нам и горя мало.
– Вот оно что, – устало сказал начальник. – Значит, в Чечне служили.
– Так точно, служил. Позвольте представиться: гвардии старший сержант семьдесят шестой десантно-штурмовой дивизии Павел Кустовский собственной персоной. Воинская специальность – снайпер. Это я не пугаю, говорю на всякий случай, что могу бить прямо в лоб без промаха, в том числе и штатских. И тот год, что я там воевал, серьёзно воевал, некоторые товарищи здесь, на местах, по-моему, взятки брали.
– Но-но-но, – отгородился от обвинения Иван Иванович, выставив перед собой ладони. – Никто взяток не берёт. Благодарить – благодарят. Но благодарность тоже разной бывает. Придут, пожмут руку, скажут: спасибо, мол, Иван Иванович. И всё. Ясно?

Пока они разговаривали, на улице тихо зашелестел холодный дождь. Небо опустилось ниже, закрыв солнце, словно вспомнив о подступающей осени, и земля стала выглядеть заброшенно. Во двор автобазы медленно въехала вернувшаяся из рейса машина. Открыв форточку, начальник крикнул спрыгнувшему из кабины шофёру:
– Сорокин, зайди ко мне минут через двадцать.

Помолчали. Павел всё ещё кипел от возмущения, а начальник, или Павлу показалось, смотрел на него сейчас сочувственно.

– Теперь, Павел Кустовский, я тебя точно на работу не возьму, – перешёл он на «ты». – Будь ты проще, самый обычный парень, – другое дело, подумал бы. А так нет, уволь.
– Это почему же?
– А посуди сам. Если ты и правда Герой России, тебе, скорее всего, положены от нас какие-нибудь льготы. А откуда я их возьму, если автобаза и так на ладан дышит?
– Не надо мне ваших льгот.
– Сейчас не надо, женишься – будет надо. Жена начнёт зудеть, всю плешь проест.
– С женой я как-нибудь разберусь.
– Это ещё как сказать. Я тоже в своё время так думал… И вот начнёт она тебе зудеть, то ей не так, и это не этак, нет, к примеру, хорошей квартиры. И напишешь ты, Павел Кустовский, письмо в Москву, самому президенту, – начальник выставил вперёд свою ладонь, как щит, преграждая путь возможным возражениям. – Напишешь: так, мол, и так, товарищ президент. Я геройски сражался, а живу с женой и ребёнком в бараке, за что, спрашивается, кровь проливал и Родину защищал?
– Я не из-за квартиры защищал.
– Понятно, что не из-за квартиры. Просто я тебе обрисовываю ситуацию, – Иван Иванович увлёкся рассказом. – Что следует дальше?
– А что следует? – как эхо откликнулся Кустовский. Он уже понял – работы не видать. Захотелось уйти, но он не уходил.
– А дальше самое интересное. Приходит из Москвы указание: выделить в кратчайшие сроки Кустовскому наилучшую квартиру. А у мэра города квартиры нет. Имеется, возможно, одна, но он её приберёг для сына, племянника или там тёщи. И придётся ему тёщину квартиру отдать Герою. Что же после всего он скажет мне лично? Скажет, кого же ты, сукин сын Иван Иванович, на работу принял? Ах, Героя. Ну-ну. А иди-ка ты, Иван Иванович, со своей должности в младшие дворники. Но и в дворники тебя не возьмут, я побеспокоюсь. Ну, как тебе такой расклад?
– Всё ясно, пойду я.

Иван Иванович после всего сказанного выглядел почти довольным. И это было странно, словно возможность стать младшим дворником касалась кого-то другого, постороннего. «Высказался и успокоился, – подумал Павел. – Накипело, наверное, у начальника по самое горло, а сказать некому. Не в милицию же на самом деле бежать каяться».

– Пойду я, – повторил он и поднялся.

В дверях начальник окликнул его – подняв голову, он смотрел на Павла на самом деле сочувственно.

– Ты до нас куда-нибудь устраивался?
– Три раза у себя дома и ещё в соседнем колхозе.
– В посёлке знали, что ты Герой?
– Само собой.
– Так я и предполагал… Сходи в райпо, может, там что найдётся, я им сейчас позвоню. И ещё тебе мой совет: станешь где устраиваться – не говори, что Звездой награждён, – не возьмут. Никому проблемы не нужны. Такие вот дела.

В райпо места не нашлось, и домой он вернулся поздно на рейсовом автобусе.

Всё время, пока Павел был в городе, мать не находила себе места. Она несколько раз выглядывала в окно, чтобы увидеть его издали и тем самым ускорить встречу. Она уже не думала о работе, Господь с ней, лишь бы сын скорее вернулся. А то откажут от места, он рассердится, натворит дел, подерётся ещё, попадёт в милицию. Бабы в очереди говорят, что они с войны приходят бешеными, а Павлу на войне досталось поверх головы.

Она вздохнула, вспомнив, что сама порой не знает, как себя вести с сыном. Словно он в армии не на два года повзрослел, а состарился лет на тридцать, оказался старше неё, и она уже не мать ему, а младшая сестра.

Последний час она не отходила от окна, но всё равно проглядела сына. Он вывернул откуда-то из-за угла и зашёл в дом.

– Вовремя, сынок, сейчас обедать будем, – заторопилась она на кухню. – Взяли на работу?
– Не взяли, места не было.
– Как же так, – в растерянности она остановилась. – А ты говорил им про своё геройство? Может, смолчал, постеснялся?
– Сказал.
– Ну, тогда не знаю… Не может такого быть, чтобы не взяли. У нас герои в почёте.

Наивная душа, она ещё верила в справедливость. Не скажешь ей, что на автобазе с него пытались слупить взятку. Не поверит. Так её воспитали, и не надо её разочаровывать. Но эта материнская вера в справедливость, её беззащитность и наивность так подействовали на Павла, что он не сдержался и срезал. Обидно, наотмашь срезал, как серпом по живому. Никогда на эту тему специально не думал, а тут вырвалось.

– У нас, мама, в героях одни фанерные безголосики из шоу-бизнеса ходят. Других героев пока не надо.

И ушёл к себе в комнату. Мать так и не поняла, что он сейчас сказал и кого имел в виду. Кто такие эти фанерные безголосики, и почему они ходят в героях? Одно поняла – её сын по-прежнему обижен на весь белый свет.

Прошло два месяца. За это время дожди сменились снегом. Он мокро валил с небес, заметая редких прохожих. Смотреть на снег было приятно: даже мокрый он успокаивал, и Павлу страстно хотелось зимы, словно зима внесёт в его жизнь новое, обнадёживающее. Несколько снежинок налипло на стекло. Слетавшие с небес, они совершенством тончайшего узора крохотно повторяли вселенную, и Павел, стоя у окна, полюбовался на их резную красоту. Было только жалко, что никто не увидит бесчисленное множество других снежинок, и их красота пропадёт напрасно.

А снег всё шёл и шёл, падал, летел, кружился над Россией, и казалось, вся огромная страна, подняв к нему лица, затаясь, внимала этому белому чуду.

Шёл снег и на Кавказе. Но там он сразу таял и, как ни старался, не мог припорошить чёрную наготу дорог, разбитых танками и тяжёлыми машинами. По таким дорогам можно только ездить, ходить по ним нельзя.

Зато на горных блокпостах чисто – здесь сплошные горы, приплюснутые туманом, каменистая земля и узловатые деревья, словно лишь затем с трудом выбившиеся из скудной почвы, чтобы быть иссечёнными осколками и пулями.

Солдаты вышли из мокрых просевших палаток, где топятся печки, и вдыхают холодный воздух, смешанный с тёплой горечью дыма. И этот снег, и эта особая тишина действуют умиротворяюще, и солдаты тоже внимают снегу. А он, уловив внимание к себе, валит ещё гуще, и почему-то верится, что когда он стихнет, откроется солдатам вид на родной город или село. Словно ты уже дома, и осталось пробежать несколько метров и подняться на крыльцо.

Снег напомнил Павлу о Чечне. Накануне последнего боя он тоже валил, закрывая горы мучнистой пеленой, и они тоже выходили из мокрых палаток и смотрели, радуясь, в небо, подставляя под снежинки лица. А через три дня их десантная рота уходила в горы, чтобы в числе других закрыть Аргунское ущелье. Никто тогда не думал и не верил, что будет бой. Шли нагружённые, помимо оружия и боеприпасов, ещё печками и палатками, шли осторожно, но бодро, почти весело. И выпавший снег, как весточка с северной родины, и скорый весенний дембель настраивали «стариков» на домашний лад. Глядя на них, молодые солдаты тоже утверждались в беспечной уверенности, что обойдётся. А дальше всё и случилось…

Прямо на марше их разведдозор наткнулся на колонну боевиков, прорывавшихся в Дагестан, и рота с хода, не успев толком окопаться, вступила в перестрелку. Бой продолжался с полудня до рассвета следующего дня. Уже в темноте подошли вторая и третья колонны боевиков, и в роте никто не знал, сколько человек – четыреста, семьсот или тысяча – их атакует. Они давно должны были отступить или погибнуть, но случилось невозможное – рота выстояла, завалив своими и чужими телами высотку, которую обороняла. Только вот в живых осталось всего шестеро. Сам Павел не видел, но уже в госпитале ему рассказали, что когда взошло над горами мартовское солнце и пригрело снег, с высотки вниз зажурчали талые ручьи, и были они розовыми от крови…

В тот же вечер Павлу позвонили на домашний телефон. Из-за снега, заглушившего звуки, в доме стояла тишина, и звонок прозвучал так неожиданно резко, что снежинки, казалось, испуганно откачнулись от окон. Звонил начальник автобазы Иван Иванович и сказал, чтобы Павел выходил завтра на работу. От неожиданности Павел растерялся, не зная, что ответить.

– А как же благодарность, Иван Иванович, – помолчав, спросил он. – Что Нина Семёновна скажет?
– Ничего не скажет, обойдётся.

Владимир КЛЕВЦОВ,
г. Псков
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №6, февраль 2019 года