Я хотела доить коров
15.03.2019 17:04
Сильная женщина, могла бы стать председателем колхоза

Я хотелаС тётей Милой мы познакомилась по объявлению в газете: «Сдаётся комната для девочки-студентки, непьющей, некурящей». Я позвонила. Трубку взял мужчина, сказал, чтобы подошла ближе к вечеру – будет жена, и она решит, подхожу я им в роли квартирантки или нет.

Они жили в Нахаловке. Большой дом, двор, собака на цепи, гараж и куры. Если бы не дребезжавшие за забором фуры, можно было подумать, что дом находится не в двадцати минутах ходьбы от центра города, а в деревне.

Деревенский быт подчёркивала и общая неухоженность: драные калоши у двери, ящики рассады на подоконнике, затёртые вёдра, горы грязной посуды в раковине. Более-менее аккуратный вид имели всего две комнаты. Одну, ещё пахнувшую краской и свежими обоями, решили сдавать квартирантам, в другой жила хозяйка дома, тётя Мила. Здесь же хранился её товар – платья, юбки, блузки. Всё это было разложено по клетчатым сумкам, а порой просто лежало кучами – на полу, столе, подоконниках. Поверх куч белели бумажки, на которых тётя Мила торопливым почерком накарябала: «Рубашки – 15 шт.», «Майки – 30 шт.», «Штаны – 20».

Мила торговала на Темернике. В девяностые годы это был самый большой рынок Ростовской области, туда съезжались за барахлом со всей округи, закупали оптом и в розницу. Найти там можно было всё – от стержней для шариковых ручек до короны с кристаллами Сваровски.

До Темерника Мила трудилась на часовом заводе, её муж Саша работал там же. Они познакомились в компании, поженились, родили двоих детей. А когда в стране наступили девяностые и пришлось как-то крутиться, Саша растерялся, осел дома. Время от времени ремонтировал чужие машины, водил детей в школу. Мила подталкивала его на поиски работы, но получалось плохо.

Со временем ей надоело пинать мужа, она как-то вывела его из своего поля зрения, занялась собой и детьми. Выживала в одиночку. Возила из Турции товар, пыталась понять, как работает вся эта рыночная экономика. Сориентировалась. Дела у Милы шли неплохо, хотя уставала как собака. И времени на дом у неё совсем не оставалось.

Когда я сняла у них комнату, день тёти Милы строился так: вставала в пять утра, наспех выпивала чашку кофе с бутербродом, брала большую клетчатую сумку и тащила её на автобусную остановку. Город ещё спал, серый, помятый и грязный после вчерашнего. Мила говорила, что эти утренние часы у неё самые любимые, ведь потом начнётся всё то же, что и всегда: рыночная суета, лязганье железных засовов контейнеров, ругань на русском и китайском, смех, драки, мат, снова лязганье дверей. А вечером ветер будет носить по пустому рынку скопившийся за день мусор. Шуршание дешёвой упаковки, редкие шаги, автобусные перебранки…

Дома тётя Мила появлялась с заходом солнца. Полчаса отлёживалась, задрав на стену ноги с пульсировавшими венами, толстыми, как сытые дождевые червяки. Потом вставала, шла на кухню, где за день ничего не изменилось – ни дети, ни муж не помыли посуду и ничего не приготовили. Чистила картошку, на скорую руку наводила порядок, потом ужинала. Иногда одна, иногда с Сашей, но всегда молча. Затем все расходились по комнатам спать.

Раз в месяц, а то и чаще, уезжала за товаром. Обратно прилетала ночью, привозила на такси четыре баула, до утра сортировала, подписывала, потом опять ехала на рынок. В свой единственный выходной тётя Мила навещала мать в деревне или готовилась к следующей рабочей неделе. Она не любила праздники и дни рождения, откровенно скучала и вечно хотела спать.

На деньги, заработанные Милой, дядя Саша медленно строил дом, дети учились в коммерческих вузах и модно одевались. Отношения с детьми у неё были хорошие, но когда ты круглосуточно впахиваешь, не остаётся времени на то, чтобы просто посидеть, поговорить, вникнуть в их беды и радости.

– Как же мне всё это надоело, – слышала я от неё не раз. – Если бы можно было начать жизнь сначала, уехала бы в деревню, занималась рассадой и доила коров. Больше мне уже ничего не хочется.
Но уехать было нельзя.

Я прожила у тёти Милы около полугода, потом нашла жильё поближе к институту. Но когда пробегала мимо старой квартиры, заходила проведать. Узнала, что Мила сорвала спину, стала чаще болеть, уже не могла работать, как раньше. А спустя несколько лет она вдруг неожиданно умерла – сгорела за месяц. Ей было 45 лет.

Дядю Сашу осуждали, и было за что: дом держался на Миле, дети на ней же, а он – классический продавливатель дивана. И до гроба довёл её именно он. Так говорили все, и я тоже.

Спустя полгода после Милиной смерти мне позвонил дядя Саша. Я уже работала журналистом в местной газете.

– Ты должна мне помочь найти одного человека, – сказал он.

Голос у дяди Саши был уверенный. Честно сказать, я вообще удивилась, что у него есть голос, дома-то он в основном молчал.

– Какого?
– Это долгая история, – начал дядя Саша, – но вкратце так. Я вырос в деревне, отслужил в армии, вернулся домой. На танцах встретил девушку, её звали Наташа, девичья фамилия Колосова, года на два младше меня. Мы дружили месяц, ничего такого, домой провожал, адрес дома помню, всё тебе скажу. Потом мне надо было срочно уехать на полгода, а когда вернулся за Наташей, родители сказали, что она перебралась в город учиться. Меня не предупредила, потому что телефонов в деревне тогда не было. Я, как только смог, поехал в тот город, а у неё уже парень… Ну вот. Хочу её найти, вдруг она свободна.

Я онемела. Перед глазами стояла тётя Мила, высохшая от своих челночных баулов. Казалось, она материализовалась из воздуха и сейчас скажет всё, что думает о нас с дядей Сашей и об этих поисках.

– Ну, не знаю, – замычала я в трубку, – столько лет прошло. И что я могу? Напечатать вашу историю в газете, и пусть Наталья откликнется, если ей интересно?
– Да, напечатай, – твёрдо произнёс дядя Саша. – Хочу её найти.

Но я не написала заметку, сослалась на то, что для нашего издания это не формат. Наверное, дядя Саша обиделся. Больше он не звонил.

Прошло много лет, и вдруг в интернете мне попались фотографии одного деревенского праздника. За накрытым столом сидели люди, водка лилась рекой, на цветной скатерти – холодец и разносолы. Среди героев фотосессии увидела знакомое лицо. Не сразу опознала дядю Сашу, но это был он, правда, совсем не похожий на себя – бритый, холёный, с хорошей причёской и в красивой расписной рубахе. Дядя Саша сиял и рвал баян, видимо, исполняя что-нибудь залихватское. Я и подумать не могла, что он так умеет. Рядом танцевали дамы – две толстушки, а одна моложавая и стройная. На следующем снимке она же обнимала баяниста, ещё через снимок они целовались. По моим подсчётам, обоим было уже под шестьдесят. Я разыскала телефон дяди Саши.

– Помните, вы звонили мне, просили дать объявление, а я отказалась? Извините, тогда думала, что это не к месту, – начала я разговор.
– Да, помню, конечно. Но я не обижаюсь, вашу газету Наташа всё равно не выписывала, она бы не прочла. Надо было ехать самому, я и поехал. Её родители давно умерли, нашёл брата, а уже через него и Наташу. Она меня помнила, но сразу пошла в отказ. Можно понять, столько лет прошло, и вдруг я со своей любовью…
– И как вы, добились её? Это она там, на газетном фото, с вами пляшет?
– Она. Добился. Снял квартиру рядом с её домом, устроился на работу. Старался почаще попадаться на глаза. Мужа у неё не было, они давно развелись, дети взрослые, как и у меня, но дочка жила с ней. Я старался встречать её с работы, звонил вечерами. Разговаривали, потом стали ходить в кино. Ну и добился своего – поженились.

Я не верила своим ушам, ведь о пассивности дяди Саши можно было сочинять анекдоты – он полдня искал авоську, чтобы сходить за хлебом, ещё полдня решал, нужен ли ему этот хлеб. Поэтому не удержалась, выпалила:
– Дядь Саш, вы меня, конечно, простите, но, когда вы жили в Нахаловке, как бы это помягче сформулировать… Ну, вы были другим, флегматичным, с ленцой. Если честно, я думала, что после смерти тёти Милы вы сопьётесь.
– Ну, ты же девочка ещё была, потому и смотрела на всё с одной стороны. А жизнь – она разная. Тётя Мила отличная женщина, но мы с ней были очень не похожи и никогда не любили друг друга. Женились по глупости, по залёту, раньше так полагалось: забеременела – в загс. Она сильная женщина, ей бы начальницей быть, председателем колхоза. Я не шучу, она на земле работать очень любила, понимала в этом. И попадись ей другой человек, заинтересованный в бизнесе, умеющий крутиться там-сям, придумали бы что-нибудь и оба были бы счастливы. Но ей попался я, а мне она. И все эти годы рядом с ней я не чувствовал лёгкости. Всегда был во всём виноват, она меня винила, и я себя винил. Ну не мог я вписаться в девяностые, торговать не умел, деньги у меня как вода сквозь пальцы… Потом привык, что я виноват, и опустил руки. Думал: ну, что делать, такая судьба, дотянем с Милой до гробовой доски, вроде как и прожили. Мы днями не разговаривали, даже не здоровались. И только если она прилетала с кучей товара, могла сказать: «Привет, бери сумки». Она меня не уважала, а я её избегал, насколько это возможно в одном доме.
– А Наташа другая? Или просто времена уже не те?
– Не во временах дело, а в любви. Но и Наташа другая. Во-первых, мы одного поля ягоды. Она лёгкая, подвижная, в хоре поёт, с ней я вспомнил, что тоже когда-то играл на баяне, пришёл в хор, у нас там коллектив – поездки, выступления, жизнь бурлит. И главное, мы разговариваем, понимаем друг друга. Поверь, это очень важно. Вместе почти десять лет, а всё ещё не скучно. Ну и вообще, подходим мы друг другу, с какой стороны ни возьми.

– Ваши дети приняли такое положение вещей?
– Ну а почему нет? Они уже взрослые. Осуждали соседи, родственники – всё искали в Наташе корысть: она небогатая невеста, раньше жила с дочкой в однокомнатной квартире, в клубе работала, зарплата небольшая. Но я продал дом, часть денег детям оставил, часть взял себе. Мы тут, в Краснодарском крае, домик купили и живём – не тужим.
– Не знаю, что и сказать, дядя Саша. Вроде, с одной стороны, осуждала вас, что всё на тёте Миле держалось, она как лошадь. И сгорела вот так... А с другой, теперь рада за вас. Но почему вы сразу не развелись, когда стало понятно, что совсем не складывается?
– А почему мои соседи так живут? Родственники? Ты оглянись! То дети держат, то жить негде, то просто страшно. Это сейчас каждый второй разводится, а тогда считалось позором. Ой, Света, там ещё столько всего происходило, о чём я тебе не могу рассказать. Что было, то было. И то, что есть у меня сейчас, – подарок судьбы, каждый день её за это благодарю. А ты чего звонишь-то?
– Уже даже и не знаю. Поздравить, наверное. Поначалу из любопытства, работа у меня такая, а теперь с поздравлениями. Ну и о погоде спросить, мне скоро в ваши края в командировку.
– Отличная погода, – засмеялся дядя Саша. – Лучшая за последние тридцать лет. Ты заезжай, мы гостям всегда рады. Наташа такие пироги печёт с капустой!

Я обещала, что заеду. А потом передумала. Умом понимала, что всё у них хорошо, можно и в гости нагрянуть, но перед глазами стояла высокая измождённая тётя Мила. Она шла на автобусную остановку и тащила за собой два клетчатых баула. По Ростову кралось тяжёлое раннее утро, стоял плотный дурманящий туман девяностых. В Нахаловке пахло крепким чаем, тамбуром и табаком.

Светлана ЛОМАКИНА,
г. Ростов-на-Дону
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №10, март 2019 года