Впитала кровь негров
22.03.2019 18:11
Возможно, её использовали в человеческих жертвоприношениях

ВпиталаВ одно из воскресений я выбрался на барахолку. Долго бродил среди старорежимных рюмок-лафитников, чугунных утюгов и старинных патефонов, пока не оказался в той части блошиного рынка, где торгуют предметами советского искусства. Чего там только не было!

Изящные статуэтки Ленинградского фарфорового завода и гипсовые фигурки трубящих пионеров, картина с какими-то вождями в блёклых полях, огромные вазы с Лениным и Сталиным – выбирай не хочу. И картины-чеканки, море чеканок на любой вкус. Здесь я невольно задержался.

Когда-то это неприхотливое творчество было очень модным. В 70-е годы стены редкой квартиры не украшала Нефертити с подчёркнутым чернением или медно-красный Витязь в тигровой шкуре. И образы фигуристых женщин – с кувшином, цветами, в обрамлении звёзд и галактик, одетые и полуобнажённые… Чеканить женщин художники любили.

Ой, а ведь это «Жажда»! Когда-то у нас дома висела такая же. Тёмное женское лицо, склонившееся над пустой чашей, волосы до плеч и выбитые мастером отверстия, имитирующие солнечные лучи. Попытка передать бред воспалённого мозга умирающего в пустыне. Помню, в школьные годы я снимал со стены «Жажду» и чертил фломастером линии между выбитыми точками – мне казалось, что в работе автора не хватало симметрии, – а затем штриховал таинственные медные глаза девушки. Получался какой-то кошмар. Потом с работы возвращались родители и убивали во мне художника.

Я уже почти закончил ходить между рядами с медным творчеством, как взгляд остановился на примечательной вещице. Это была деревянная потрескавшаяся маска: характерное вытянутое лицо, огромные пухлые губы. Неплохо сохранившийся шпон. Сувенирная имитация африканских масок, культовая вещица в домах советской интеллигенции в 1960–70-е годы. Но я в те времена встречал и оригиналы: как раз такая штука появилась в квартире моего двоюродного брата Серёги.

Дядя Валера работал на хорошей должности в «Совтрансавто» и имел нужные связи с доброй половиной человечества. Один товарищ из торгового флота в благодарность за какую-то услугу привёз дяде Валере настоящую чёрную ритуальную маску из экваториальной Африки.

Она сильно отличалась от поделок советских артелей. Помню прикосновение к ней – массивная вещь миндалевидной формы из чёрного дерева казалась невероятно тёплой. Видимо, дерево отполировали сотни рук, от него исходил лёгкий терпковатый запах. Нам с Серёгой казалось, что именно так должны пахнуть далёкие заморские страны – таинственными специями, которых не найти у мамы в кухонном шкафу.

У маски было поразительное лицо – чуть вытянутое снизу, напоминавшее челюсти истуканов с острова Пасхи. Большие глаза и характерные припухлые африканские губы в странной полуулыбке, но без искусственного искажения негроидных черт, как это часто делали советские кустари. Порой эта странная ухмылка выглядела зловещей, особенно в закатных лучах солнца. Тогда дядя Валера произносил загадочную фразу: «Не Пикассо, конечно, но тоже страшок».

В те дни, когда Серёга приглашал меня в гости, я был счастлив, считал часы до вечера, чтобы лишний раз подержать маску в руках. Конечно, завидовал брату, ведь он обладал по-настоящему крутой вещью, намного более ценной, чем верх тогдашних мальчишеских мечтаний – игрушечная железная дорога из ГДР. Но главное, конечно, что это настоящая штука из племени мумбо-юмбо. Сенкевич что-то вещал из телевизора о плаваниях Тура Хейердала, а у нас с Серёгой был свой артефакт из миров «Кон-Тики» и «Тигриса», который никто из нас не обменял бы даже на тысячу машинок или железных дорог.

Серёгин отец повесил маску на стену в большой комнате, на самое почётное место – между полками с энциклопедией Брокгауза и Ефрона и подшивкой «Нового мира». Дядя Валера разрешал снимать её только нам, но предупредил, чтобы мы обращались с подарком моряка крайне осторожно, не раскололи. «Фиг её расколешь, – с видом знатока говорил мне Серёга. – Я уже её пару раз ронял, когда снимал, хоть бы хны, твёрдая, как базальт. Чёрное дерево! Только отцу об этом не проговорись».

Новый предмет сразу принёс в комнату особую ауру. Серёга рассказывал, что кот Мирон, раньше любивший спать в кресле у книжного шкафа, теперь наотрез отказывался даже заходить в гостиную – пришлось Серёгиной маме, тёте Лене, перенести лежанку Мирона в спальню. Но тогда на это обстоятельство никто не обратил внимания. Затем последовали и другие странности.

На кухне стали пропадать ножи, причём исчезали они с завидной регулярностью. Где их только не искали! Грешили и на Серёгу, и на меня, и на Серёжкиного младшего брата Павлика. Дядя Валера даже отодвигал газовую плиту и тумбу под раковиной, предположив, что ножи могли провалиться в щель. Дудки! Нашли пару чайных ложек, какую-то ветошь, но ни одного ножа.

– Может, к вам заходил чужой? – спросил я Серёгу. – Не бывает же, чтобы металл испарялся.
– В том-то и дело, никого не было, – ответил брат. – А нашим с тобой вечерам, похоже, пришёл конец. Теперь мама запрещает мне играть с маской, она её боится.

Серёга и сам рассказывал, что выражение дикарской личины его пугает. Днём полуулыбка маски ещё напоминала наивную экваториальную Джоконду, а вечерами черты лица, особенно в свете настольной лампы, становились жёсткими – вся наивность пропадала.

– Я не люблю там спать, – признался однажды Серёга. – Ложусь и думаю: вдруг сейчас повернусь, а она там совсем не улыбается. Или открыла рот.
– Ну ты и загнул, это же просто игра света и тени, – возразил я брату. – Дерево не может открывать рот, успокойся.

Но Серёгу мои доводы не убедили, было заметно, что он действительно боится.

– Вдруг её использовали в человеческих жертвоприношениях? – гадал брат. – А что если это чёрное дерево впитало кровь негров? Потому и пахнет странно.

Долгое время у Серёги дома ничего не происходило, да и ножи перестали пропадать. Брат вроде бы успокоился, хотя и говорил, что ему стали сниться странные сны – костры и черепа в джунглях. Серёгина успеваемость ухудшилась, он долго не мог сосредоточиться над домашним заданием, мямлил у доски. Но я считал, что брат просто слишком впечатлительный.

Всё изменилось весной. Тётю Лену на работе поздравили с днём рождения, подарили роскошный букет роз. Придя домой, она отнесла цветы в большую комнату и поставила в вазе на столик недалеко от книжного шкафа, а сама пошла переодеваться. Её не было в гостиной минут пять-десять, не больше. А когда вернулась, то обомлела: все розы пожухли.

Дядя Валера нехотя согласился с супругой, что странная штуковина, конечно, ценная вещь, но душевное здоровье семьи дороже. Сначала Серёгин отец хотел подарить африканскую рожу кому-нибудь из друзей, но потом передумал: а вдруг у них дома тоже начнут пропадать ножи и станут сниться кошмары? Дядя Валера не хотел подкладывать друзьям такую свинью. Может, продать маску? Но кому? В те годы искать покупателя самим было проблематично.

В общем, дядя Валера решил отнести её в гараж, а там видно будет. Дело оставалось за малым: снять маску со стены, где она висела на двух прочных шурупах.

– Тот вечер не забуду никогда, – рассказывал мне Серёга. – Снимает отец маску со стены, а обои под ней обуглены, словно там что-то горело или закоротил электропровод. Но никаких проводов в том месте нет! Я потом ещё специально пальцем проводил, думал, может, это просто какие-то эфирные масла от дерева остались – нет, горелые обои. Таким отца я ещё никогда не видел. Он схватил маску, притащил её на балкон, взял топор и стал рубить. Ударил раз, другой, лезвие лишь оставляло царапины. Чёрное дерево – это тебе не берёзовое полено. Хотел выбросить маску на помойку, но мама отговорила – лучше сжечь. Отец кивнул, сказал, что завтра всё равно едет в автомастерскую, там и бросит эту чёртову рожу в печку.

Тут-то и случилось самое непонятное.

– На следующий день отец собрался в автосервис, – продолжил брат. – Маску уже завернул в тряпку, сунул в портфель, и вдруг ему позвонили. Снял трубку, это был какой-то дальний знакомый. Извинился, сказал: мол, слышал от общих друзей, что у дяди Валеры есть необычный предмет из Африки, а его хороший приятель как раз очень увлекается такой экзотикой и мечтает приобрести маску. Отец потом говорил, что не виделся с этим знакомым сто лет. Человек ещё раз извинился: да, прекрасно понимает, что, наверное, зря звонит, просто решил спросить у папы на всякий случай.

На следующий день к Серёгиным родителям приехал какой-то доцент. Дядя Валера с радостью продал ему маску за предложенные 300 рублей, очень солидные по тем временам деньги. Больше о ней никто не слышал.

– Ты помнишь ту историю с маской? – однажды спросил меня Серёга, когда мы уже оканчивали школу.
– Разве такое забудешь, – ответил я. – А что?
– Раньше отец об этом не задумывался, а потом понял, что маска сама ушла из нашей семьи, – пояснил брат. – Она будто чувствовала свою неминуемую гибель. И это не похоже на простое совпадение.
– Интересно, прижилась ли маска у нового владельца. Отец не выяснял?
– Нет. Он и так рад, что избавился от неё, отправил от греха подальше, да ещё за деньги. Хотя тоже временами вспоминает о ней и гадает, где она сейчас. Висит на стене в квартире? А может, попала в музей?
– Главное, что для вас всё хорошо закончилось, – подбодрил я брата.
– Помнишь, я тебе рассказывал о снах, которые видел, когда маска жила у нас? – спросил меня Серёга.
– Да, тебе снились кошмары.

Серёга замотал головой.

– Не кошмары. Я видел тропическую реку с притоками. Всё очень точно и подробно. Если вдруг окажусь в тех местах, то смогу ориентироваться на местности без карты. И ещё: мне до сих пор иногда снятся те сны. Но костры в них больше не горят.

Илья БЕЛОВ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №11, март 2019 года