СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля Дешёвая икона для бедного люда
Дешёвая икона для бедного люда
17.12.2019 00:00
Вот к чему приводят тайные поступки

Дешёвая икона– Вас за это из школы надо вышвырнуть! – орала завуч, вращая глазами. – А ну, марш все к директору!

В руке у завуча оказался скомканный листок в клетку с крамольными стишками, которые в годы перестройки активно ходили в школьном «самиздате». Их запоминали, переписывали и пересказывали друг другу абсолютно все – и хохотали на переменках:
По России мчится тройка:
Мишка, Райка, Перестройка.
Перестройка – главный фактор:
Запороли мы реактор.
Утопили пароход,
Пропустили самолёт,
Наркоманов развели,
СПИД в Россию завезли
И какая-то п…
С рельсов валит поезда.
Ленин, встань, открой-ка глазки:
Нет ни мяса, ни колбаски,
Нет ни водки, ни вина –
демократия одна!


К счастью, гроза прошла стороной, не задев никого из нас, но двумя годами раньше обязательно встал бы вопрос как минимум об исключении из пионеров.

Оказавшись на пороге дома, я заявил отцу с матерью:
– Поздравьте меня, я стал антисоветчиком. К директору вызывали.

Бабушка схватилась за сердце, а мама отозвала в сторону и долго отчитывала, что такими вещами нельзя шутить – это не красит человека.

– Хотя бы бабушку пожалей, – стыдила мама.

Бабушку, пережившую сталинские времена, было действительно жалко – она пила корвалол. Мне стало стыдно за свою отвратительную диссидентскую выходку. Однако я всё равно планировал попозже пойти гулять и рассказать знакомым дворовым пацанам, как нас вызывали к директору и какие мы враги-вредители. Но вечером все мои планы неожиданно оказались нарушены.

Тогда показывали «Проверку на дорогах» Алексея Германа. Нас, мальчишек восьмидесятых, сложно было удивить тяжёлыми фильмами про немцев, но та лента чётко разделила моё восприятие войны на «до» и «после». Я не пошёл в тот вечер гулять, потому что одна сцена заставила вспомнить совсем недавнее прошлое.

Налёт немцев на деревню, где стоял партизанский отряд Ивана Локоткова. Артиллерийский обстрел – лошади истошно ржут, деревенские жители бегут за партизанскими подводами. Какой-то дядечка ковыляет на костылях, а мины и снаряды ложатся уже совсем близко. Но моё внимание привлекла старуха, которая изо всех сил волокла огромный киот со старинной иконой. А когда поняла, что не дотащит, положила образ в снег у кромки леса и, быстро крестясь, будто прося у иконы прощения, поспешила за остальными.

Этот момент унёс меня в далёкий 1984 год.

Ту икону я нашёл на антресолях в старом бабушкином доме, где гостил на каникулах. Дореволюционная дешёвая репродукция для простых людей. Дорогие иконы наша семья потеряла в войну, а другие вынес один из новых «родственничков», муж бабушкиной сестры. На меня смотрел Спас Вседержитель с огромными детскими глазами и держал раскрытую книгу со Словом Божьим. В углу образа виднелась крохотная надпись: «Типографiя товарищества И.Д. Сытина». Бабушка говорила, что раньше таких икон было очень много, их производили для бедного неграмотного люда.

Я снял потемневший от времени и поломанный в нескольких местах жестяной оклад – кое-где в его чёрном теле зияли рубцы, словно по иконе били топором. Возможно, так и было, а я тогда бабушку не спросил. Потом бабуля меня огорошила резким и непонятным заявлением.

– Эту икону надо сжечь, – сказала. – Слишком старая. Положи её пока на место. Потом в огороде спалим.

Бабушка у меня была верующей, но тогда я ещё не знал, что совсем обветшавшие и вышедшие из употребления иконы полагается сжигать. Мне всегда казалось, что иконы – это навсегда. Дождался, пока бабушка уснёт, и тихонько заплакал в подушку.

Утром, когда бабуля ушла в магазин, достал Спаса с антресолей. В нашей семье образа были только у бабушек, да и то они это скрывали. Одним словом, раньше я никогда не держал в руках настоящей иконы, пусть даже ветхой. И меня терзал вопрос: кому и для чего надо уничтожать икону.

– Мама, зачем? – спрашивал я.
– Видишь ли, эта икона очень ветхая, – объясняла мама. – К тому же её поел жучок. И пахнет плесенью, что очень плохо. Она в любой момент может развалиться на части, а это вообще недопустимо.

Но я не слушал материнских наставлений. Мне была непонятна вселенская несправедливость – почему Христа с огромными глазами нельзя оставить, а ещё лучше – попробовать как-нибудь отремонтировать? Ведь он никому не мешает. А если бабушке нужно освободить место на антресолях, то я с радостью возьму Христа с собой. Уж я-то место найду – в крайнем случае выкину какую-нибудь надоевшую игрушку. Но родители сказали твёрдое «нет». Тогда я решился на самое большое преступление своего детства.

Когда в следующий раз ночевал у бабушки, то хорошо подготовился. Пока её не было дома, снял с антресолей Спаса, завернул в тряпку и спрятал в сумку. Сверху как заправский вор засыпал свёклой – сказал накануне бабуле, что мама наказывала взять немного овощей.

Икону я поначалу спрятал в глубине шкафа за коробками со сломанными машинками и прочим мальчишеским барахлом. Туда родители никогда не совались. Поздно вечером перед сном я иногда доставал Спаса, смотрел на него и жаловался на жизнь: на двойки, на придирки дуры-математички и на то, что одноклассница Юля на меня совсем не обращает внимания. Спас молчал, но мне казалось, что Он понимал меня – ведь у Христа было лицо ребёнка, а значит, Он должен помогать своим – тем, кто страдает от жестокого мира взрослых. Ещё я просил у Спаса, чтобы наша с Ним тайна осталась нераскрытой.

Каждый день я боялся, что бабушка обнаружит пропажу и рассердится. Но не наказания или позора страшился больше всего, а реализации бабулей давно задуманного решения. У меня даже созрел запасной план: пока не поздно, закопать Спаса где-нибудь на пустыре или спрятать в подвале, где мы хранили всякую всячину.

Но шли месяцы, а затем годы, а о старенькой иконе никто не вспоминал. Помню эту тихую радость – ведь теперь, даже если бабушка полезет на антресоль и не найдёт икону, она подумает, что сама куда-нибудь её убрала да запамятовала. Я даже пытался заклеивать траченые места на лике советским канцелярским клеем, но не слишком удачно.

Впрочем, тогда уже совсем другие интересы стали занимать мою юную голову, и я постепенно забыл об иконе, которая так и осталась лежать среди сломанных игрушек.

Икона пропала, когда я уже учился в университете, сдавал сессию и отсутствовал дома. Муж сестры делал у нас ремонт и выбрасывал всякий хлам на помойку. Видимо, ящик со старым барахлом и моей страшной тайной, завёрнутой в тряпочку, мама не проверила, и он перекочевал на ближайшую помойку.

Когда я обо всём узнал, то расстроился, но, положа руку на сердце, не слишком сильно. Уже знал, что бабушка, по сути, была права. И лишь воспоминание об этом куске древесины с дешёвой репродукцией для крестьян вызывало в душе боль. Я утешал себя тем, что это расплата за моё детское святотатство. Ведь я всё-таки украл икону, но так и не был наказан.

– Помнишь бабушкину старую икону Спаса Вседержителя? – спросил я однажды маму.
– Помню, конечно, – кивнула матушка. – Я её искала после смерти бабушки, но так и не нашла. А где она?
– Не беспокойся, – утешил я матушку. – Я ещё пацаном спёр её у бабули. Боялся, что сожжёт. Она лежала в моих старых завалах, я уж и забыл про неё. Пока Сергей всё это не отнёс на помойку.
– Боже мой! – всплеснула руками мама. – На помойку!
– Она была обёрнута тряпочкой. Жаль, ты предварительно не просмотрела мои ящики. Впрочем, ладно.
– Вот видишь, к чему приводят тайные поступки, – вздохнула мама, словно прочитав мои мысли. – Хорошо, хоть бабушка не узнала.
– Да, вышло не очень красиво, – согласился я. – Но ты же знаешь, что я никогда бы не поднял руку на Спаса.
– Я понимаю, – кивнула мама. – Не расстраивайся. В конце концов, эта икона и в самом деле была очень ветхой.

Батюшка Андрей рассказывал, что совсем ветхие иконы полагается либо относить в храм, либо действительно сжигать, а пепел закапывать в землю в местах, где никто не ходит. А в прежние столетия истлевшие образы даже огню не предавали, приходили на реку и отправляли иконы плыть по течению – на Божью волю. Иногда такие лики подбирали бедные благочестивые люди. Бывали случаи, что траченый образ прибивало рекой к берегу полностью преобразившимся. Но сам я так и не смог утилизировать даже одной бумажной иконки. Так они и стоят у меня вместе с книгами, бедные.

Выцветшие монохромные образы последних десятилетий советской власти. Никому не нужные картонки, на которые молились бабушки. Невероятно тёплые. Облупленные, излохматившиеся, блеклые места – без слёз не взглянешь. А потом вдруг чувствуешь: краска, необходимая, чтобы их восполнить, не выгорела, она рядом, где-то здесь, внутри тебя. Так я думал, ставя старенького Николу Угодника бабушки Груши в красный угол – с хорошими деревянными образами. И ничуть она не хуже богатой росписи прочих ликов. Ведь сказано, что хромые войдут в Рай первыми.

Так бы и осталась эта грустная история тихим огнём лампадки в моих воспоминаниях, если бы не один случай. Лет пять назад я бродил по джунглям столичных барахолок, пытаясь найти советский игрушечный танк из металла – «неубиваемую» вещь, очень востребованную в эпоху пластмассового китайского ширпотреба. Мой взгляд привлекла парочка священников – и служители церкви сюда заходят в поисках икон и старинных церковных книг. Отцы что-то высматривали на столе у барыги среди старого церковного инвентаря. Я чуть скосил взгляд и вдруг увидел своего Спаса.

Не было никаких сомнений – это именно мой Спас Вседержитель, сделанный на типографии Ивана Дмитриевича Сытина более века назад! Когда я подошёл, мои восторги немного утихли. Нет, конечно же, это сытинский Спас, но не мой, а из общей серии. Чуть целее, но всё равно очень похожий!

Я заплатил за икону около тысячи рублей. Выпросил у торговца тряпицу, бережно завернул находку и уехал домой. Даже не помню, о чём думал в электричке. Меня переполняло чувство сонного покоя, будто кто-то перевернул последнюю страницу долгой незаконченной главы в истории моей жизни.

Дома, в том месте, где раньше лежал мой Спас, уже нет никакого ящика, да и половины старых шкафов тоже нет. Поэтому я поставил икону у окна, но так и не смог заснуть. Затем положил её на стол, смотрел на неё и долго слушал, как вьюга гоняла снежные хлопья за окном.

Ночью мне снилось, что от слегка выщербленного лика Спаса пахнет старым советским канцелярским клеем.

Дмитрий БОЛОТНИКОВ
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №50, декабрь 2019 года