Беспощадный свет
18.02.2020 19:22
Беспощадный светПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Этот рассказ не рекомендуется лицам младше 18 лет, а также людям, пережившим насилие. Примите решение сейчас.

Мишу Мезенцева терпели в детдоме только потому, что в школе-интернате для умственно отсталых детей не имелось свободных мест. В каждом классе он сидел по два года. Мишу никто не любил. Он был маленьким, тощим и косоглазым, с огромными выпирающими зубами, из-за которых рот никогда не закрывался.

Старшие ребята частенько били Мишу. Справиться с ними он не мог, а потому вымещал обиду на малышах. Загонял какую-нибудь маленькую девчонку в угол, валил на пол и кусал. Жертва орала от страха и отвращения, а Миша – от злости и отчаяния. На крик сбегались воспитатели, Мишу оттаскивали от жертвы и запирали в кладовке, где он иногда засыпал среди вёдер и метёлок, измученный и обессиленный.

В детдоме Мишу называли Мизинчиком, потому что у переростка Банана член был семь спичек длиной, у его оруженосцев Тёмы и Веника – по шесть, а у Миши – две.

– Мизинчик, – дразнился Банан. – Тебе ни одна девка не даст.
– Три! – кричал Миша.

Банан показал мизинец, и Миша бросился на него, укусил за ногу, но был избит и заперт в кладовке. С того дня его все стали называть Мизинчиком – девчонки, мальчишки, воспитательницы, нянечки, поварихи и даже директор Сергей Степанович.

Когда детдомовцы ложились спать, Миша выскальзывал из спальни, пробирался в игровую комнату и выключал свет. Он набрасывал на себя простыню, топал ногами и кричал страшным голосом, чтобы напугать обидчиков до смерти: «Михель! Михель!» Дети в соседних комнатах давились от смеха и хором передразнивали Мизинчика: «Михель! Михель!» Когда Миша уставал, он садился на пол, сжимал кулаки и, тихонько подвывая, раскачивался из стороны в сторону.

Наконец приходил Михель – детдомовский завхоз Иван Матвеевич Михалёв. Это его именем несчастный Мизинчик пытался напугать злых детей. Михель проверял, сухие ли у Мизинчика штаны, отводил его в свою комнатку, укладывал на диване. Доставал из шкафчика литровую бутылку, откупоривал, гасил лампочку и бросал в бутылку зажжённую спичку.

В бутылке вспыхивало пламя. Оно становилось то алым, то лиловым, то золотым, то зеленоватым. Спичка догорала и скорчивалась чёрным кривым трупиком, а пламя продолжало трепетать, освещая слабым светом комнату. Чтобы погасить этот огонь, нужно было закрыть бутылку пробкой, в противном случае она могла светиться сколько угодно, не подчиняясь никаким законам природы. Мизинчик погружался в это волшебное мерцающее сияние, млел, грезил и засыпал.

Если Сергей Степанович был директором, то Михель – хозяином детдома. Когда что-нибудь случалось с электропроводкой, забивалась канализация, ломался грузовичок, на котором привозили продукты и отвозили бельё в прачечную, или обнаруживалось разбитое стекло – звали Михеля. Он занимался побелкой и покраской, присматривал за пьяницей кочегаром, вороватыми поварихами и слишком доверчивыми старшими девочками. Защищал малышей от Банана, детдомовских – от чудовских. Михель никогда никого не бил и не повышал голоса.

– Ты аккуратненько, – говорил завхоз, выводя драчуна во двор. – Аккуратненько, понял?

И этого было достаточно, чтобы утихомирить любого буяна.

Грубоватое лицо, квадратный подбородок, широкие плечи, ясный взгляд, три золотых зуба слева, внушительная твёрдость в речах и повадке – дети и взрослые всегда знали, на кого можно положиться в трудных случаях. И главное, знали, кого бояться.

До детдома Михель служил офицером – вот и всё, что было известно о его прошлом. Остались ли в том прошлом жена и дети, никто не ведал. Михель жил неподалёку от школы в домике, который достался ему в наследство от родителей. Его никогда не видели пьяным или праздным. В свободное время Михель красил забор, чинил крышу или копался в саду. Никто не видел его смеющимся, но и угрюмым бирюком Иван Матвеевич не выглядел.

Однажды он подвёз до Кандаурова Еву Однобрюхову, работавшую в Чудове учительницей начальных классов. А вскоре стало известно, что Михель женится.

Ева была дочерью известной кандауровской царицы, крикливой и дерзкой Эсэсовки Доры, о которой говорили, что она даже ночью не расстаётся с кастетом, а водку закусывает кетчупом. Шальной старик Штоп, дальний родственник Эсэсовки, говорил о ней с восхищением: «Куда ни поцелуй, всюду жопа». За своих Дора всегда стояла горой, а чужому могла и зубы выбить.

А вот дочь Ева выросла тихой, спокойной. К своим сорока эта миловидная большеротая и стеснительная женщина – вдобавок она чуть-чуть заикалась – дважды побывала замужем. Её старшая дочь работала диспетчером в таксопарке, а младшая, красавица Ульяна, которую все называли Улиточкой, училась в школе.

Иван Матвеевич сделал Еве предложение в присутствии матери. Но предупредил, что Ева и Эсэсовка Дора должны прежде кое-что узнать. Во-первых, он лично – «вот этой рукой» – застрелил двадцать семь человек.

Ева побледнела.

– По закону или по делам? – осведомилась Дора.
– По закону, – пояснил Иван Матвеевич. – Это называется «привести приговор в исполнение». Я служил в тюрьме. И должен сказать об этом сейчас, чтобы не говорить об этом потом.
– А во-вторых? – тихо спросила Ева.
– Во-вторых – Миша, – продолжил Иван Матвеевич. – Я хочу усыновить Мишу Мезенцева. Вообще-то он умственно недоразвитый, но я хочу его усыновить.
– Дурак, значит, – хмыкнула Эсэсовка. – Зачем он тебе?
– У нас с ним одна кровь.
– Кровь?
– Третья группа, – пояснил Иван Матвеевич. – Резус-положительная.

Дора посмотрела на дочь – Ева кивнула, – и мать вздохнула.

Мизинчик пребывал в восторге от нового жилья. Ему всё понравилось: хрустальная ваза с пластмассовыми тюльпанами, морская раковина на телевизоре, огромный плюшевый медведь на диване, люстра с подвесками, гитара с бантом на стене. К его приходу Ева приготовила маленькую комнатку на первом этаже – с диванчиком, шкафом и письменным столом, на котором стоял глобус. Мизинчик взял глобус в руки и прижался к нему щекой.
– Ну вот, – сказала Ева. – Теперь ты наш, а мы – твои.

Но больше всего поразила мальчика Улиточка. Он никогда не встречал таких дивных созданий. Улиточка была волоокой и меланхоличной длинношеей красавицей с пепельными волосами и огромным капризным ртом. Мизинчик с замирающим сердцем следил за тем, как Улиточка плыла по улице в туфлях на высоких тонких каблуках, и на глазах у него наворачивались слёзы. Её презрительная полуулыбка и манера сидеть за обедом, навалившись грудью на стол и изогнув узкое длинное тело, её полупрозрачные пальцы и медлительная речь – всё восхищало Мизинчика, и он этого не скрывал. А Улиточка возненавидела ровесника-дурачка, как только его увидела.

В первый же день она якобы случайно так толкнула Мизинчика, что тот ударился лицом о дверной косяк. Через неделю Мизинчик споткнулся о ногу девочки и скатился по лестнице. Корчась от боли и стыда, спрятался в саду, где его и нашёл отец.
– Мы тебя к ужину ждём, а ты здесь, – сказал Михель. – Кто тебя обидел?

Мизинчик всхлипнул.

И тогда отец произнёс слова, которые поразили мальчика в самое сердце.

– Что бы там ни случилось, – заявил Иван Матвеевич, – а без тебя мы за стол не сядем.

В этой фразе было больше правды, чем в любых словах о любви.

В углу сада Иван Матвеевич выкопал глубокую яму, огородил, а на дне поставил стул. Иногда по вечерам он спускался в яму и садился на стул. Там Михель проводил час-другой, наблюдая за звёздами и разговаривая с Мизинчиком.

– Видал, сколько там света? – показывал на небо Иван Матвеевич, и от него попахивало водкой. – Страшное дело, сколько света. Но ты не бойся, Миша. В человеке тоже свет есть. Опусти кожу на глаза – и увидишь, сколько в тебе света. Никакая тьма этому свету не страшна. Вот интересно, где он там, в человеке, прячется? Я спрашивал нашего доктора, а он говорит, что это эффекты. Какие же эффекты, если это самый настоящий свет? В мозгу его нет, и в желудке, и в печени тоже – так где же он? То-то, Миша. Никто не знает. Даже попы не знают. Попы говорят: душа. А где она, не знают. Человек – вещество твёрдое, а свет – вещество непонятное, его руками не потрогаешь. Он как кровь или моча: бродит себе по организму и бродит. И даже когда мёртв человек, никуда не девается.

Иван Матвеевич понизил голос.

– Ты понимаешь? Я специально проверял. Зайдёшь в камеру, где человек сидел, а там свет. Человека уже нет, а свет есть. А ведь я сам его только что застрелил, Миша. Боже ж ты мой! И точно знаю, что его нет больше, и никакой души у этого гада никогда не было – он убийца и людоед, маленького мальчика убил и съел. А свет есть. Может, это не его свет? Может, свет от человека не зависит? Как имя, например, или как кровь. А свет я сам видел, своими глазами. Доктор говорит: это нервы. Нервы – нервами, но свет есть, Миша… Ты мне верь. Такой слабенький, чуть-чуточный, то ли синенький, то ли совсем беленький, жалкий такой, боже ж ты мой, такой жалкий! Вот-вот погаснет, а не гаснет. Не гаснет, Миша. Человека нет, а свет есть…

Мизинчик прижался к Михелю и задремал.

Ева вышла в сад и склонилась над ямой. Иван Матвеевич и Мизинчик сидели рядом, прижавшись друг к другу в сонном оцепенении, и Еве стало не по себе. «Добром это не кончится», – думала она.

Ева никак не могла привыкнуть к Мише, который казался ей существом из другого мира, гостем, прохожим, привидением, Занзибаром, который есть на карте, а в этой жизни его нет. И она не понимала, что общего между мужем и этим мальчиком. Группа крови – это всего-навсего группа крови.

Иван Матвеевич учил Мизинчика владеть рубанком и пилой, дрелью и плоскогубцами, забивать гвозди и резать стекло, а ещё делать покупки в магазине, варить яйца и гладить бельё.

Мальчик старался. В четырнадцать лет он сколотил свою первую табуретку – на ней можно было сидеть без опаски для жизни. В шестнадцать помог Ивану Матвеевичу капитально починить крышу. Мизинчик хотел быть хорошим сыном, и это ему удавалось. Но вот хорошим братом он так и не стал.

Улиточка после ванны разгуливала по дому голышом, но когда Миша принёс халат, избила его туфлей и сказала родителям, что этот урод пытался её изнасиловать. Ей нравилось мучить Мизинчика, когда Евы и Михеля не было дома. Миша надевал туфли на эти божественные ножки, застёгивал ей лифчик, и боже ж ты мой, чего он только не делал, чтобы угодить прекрасной Улиточке. А она дразнила его своими бёдрами, грудью, ягодицами, а потом с брезгливой миной рассказывала за ужином, как урод пускал слюни, подглядывая, когда она переодевалась.

Иван Матвеевич пытался поговорить с Улиточкой. Она выслушала отчима с улыбкой, распахнула халат и сказала, не сводя насмешливого взгляда: «Вот чего он хочет. Вот чего!»

– Перебесится, – успокаивала мужа Ева. – Повзрослеет, и когда-нибудь это закончится.

Это закончилось раньше, чем она думала.

Мизинчик убил прекрасную гадину Улиточку. Изнасиловал и убил, искусав с головы до ног, а потом сбросил тело в яму Михеля.

Иван Матвеевич нашёл Мишу в сарае, где была устроена столярная мастерская. Мальчик сколачивал новую табуретку.

– Что же нам делать, сынок? – вздохнул Михель. – В тюрьме ведь ты, бедный, долго не протянешь.
– Ты говорил, что без меня за стол не сядешь, – отозвался Мизинчик, не поднимая головы.
– Ну да, – согласился Иван Матвеевич, – говорил. – Сынок, а теперь поди-ка прими душ.
– Душ? – удивился Мизинчик.
– С мылом.

Дождавшись «скорой помощи», которая увезла Еву в больницу, Михель вытащил тело Улиточки, тщательно вымыл и отправился в милицию, где заявил, что это он изнасиловал и убил падчерицу. Начальник милиции майор Паратов не поверил, но Иван Матвеевич стоял на своём.

На следствии и суде Михель рассказывал историю о человеке с искажённой душой, который из года в год безнаказанно убивал людей, и о девушке, которая издевалась над мужчиной, дразня и провоцируя. К концу процесса даже Ева начала верить, что Иван Матвеевич, а не Мизинчик, убил Улиточку.

Михелю дали 12 лет колонии строгого режима, а Ева вернулась к матери. Мизинчика по просьбе майора Паратова взяли на работу в леспромхоз.

Возвращаясь домой, Мизинчик ужинал варёными яйцами, смотрел телевизор, а перед сном доставал из шкафчика волшебную бутылку, бросал в неё зажжённую спичку и выключал свет. Пламя в бутылке становилось то алым, то лиловым, то зеленоватым. Мизинчик смотрел на огонь и бормотал с сонной улыбкой: «Михель… Михель…»

Иногда Ева вскакивала среди ночи, охваченная внезапным возбуждением, садилась на велосипед и мчалась в Чудов. Дорога вела через лес, велосипед подпрыгивал на выщербленном асфальте. Несколько раз Ева падала, расшибая коленки, но это её не удерживало. Миновав Французский мост, она спрыгивала с велосипеда, поднималась к площади и останавливалась у дома Михеля.

В окне первого этажа горел слабый мерцающий свет. Ева опускалась на корточки и закуривала, не сводя взгляда с освещённого окна. Постепенно она успокаивалась, дыхание её становилось глубоким и размеренным, и на лице появлялась улыбка. Она думала об Иване Матвеевиче, об Улиточке и Мизинчике, но мысли путались, а потом и вовсе замирали, словно заворожённые слабеньким светом, который всю ночь горел в окне.

Этот беспощадный мучительный свет, этот свет любви, о, этот свет…

Юрий БУЙДА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №6, февраль 2020 года