СВЕЖИЙ НОМЕР ТОЛЬКО В МОЕЙ СЕМЬЕ Небо и земля В свободное время работает ясновидящей
В свободное время работает ясновидящей
10.03.2020 14:10
В свободное времяВыбирала в канцтоварах пишущий стержень. То бумагу царапает и рвёт, то пишет бледно, прерывисто, точкой-тире. Азбука Морзе какая-то.

За мной возвышалась дама гренадерского роста в толстом, замысловато повязанном, переливающемся всеми цветами радуги палантине.

– Разрешите? – басом вмешалась дама. – Обычно человек расписывает ручку каким-нибудь одним словом, машинально, автоматически. Вот вы как расписываете, не могу разобрать?

А я и внимания не обращала. В юности, помню, проверяла ручку словом «песня». С заглавной буквы, с эдакой игривой завитушкой в начале, а в конце пускала лихой «директорский» хвост на половину страницы.

Мы обе склонились над исчирканным листом. «Кошка», «кошка», «кошка». И везде слово уныло загибается вниз.

– Надо же. А что это значит?
– А вы ко мне загляните – расскажу, что это значит.

Мне немедленно была вручена дешёвенькая визитка, щедро украшенная виньетками и вензелями.

«Ведунья в шестом поколении, непревзойдённая целительница и ворожея ДОРИАНА. Обращаться по чётным дням, с 10.00 до 21.00».

По паспорту она была Дора и в нечётные дни сидела контролёром-кассиром в «Ашане».

Клиент к ней на дом не то чтобы валом валил, но на хлеб с маслом хватало. Зато без спешки и суеты Дора погружалась в твою проблему, с готовностью подставляла плечо для слёз и себя – как урну для душевных излияний.

– Увидела вывеску на их магазине – буквы как живые перед глазами запрыгали. Друг за дружкой гоняются, пищат, в чехарду играют, как чертенята.
– Нет, нет, – говорю, – поменяйте название. Не приведёт оно к добру.

Бизнесмены, муж и жена, на меня как на дурочку посмотрели и у виска пальцем покрутили. Сеть магазинов у них называлась «Три «Я». По аналогии со словом «семья»: «Семь Я». А их и было трое: он, она и дочка. Бизнес у них шёл не ахти, и дома всё ссоры да раздоры.

– Меняйте, – говорю, – без промедления. Назовите магазины по-другому.
– Может, «Незабудкой»? – съехидничал хозяин. – Или уж сразу: «Голубой Дунай»?

Кто из советского времени – помнит: тогда так называлась каждая забегаловка. Переглянулись и ушли с недовольной гримасой. За приём-то я вперёд беру. Время идёт, торговля у них выправилась, выручка растёт, сеть расширяется.

И проносятся они мимо в новенькой японской машине и как бы нечаянно окатывают из лужи. Мол, привет, тётя. Где мы, а где ты: забрызганная, грязная, лживая гадалка. И репутацию мою усиленно подмачивают, антирекламу по городу делают.

А через месяц в газете некролог: дочка попала в аварию. Было «Три «Я» – осталось два. Вот так. Не нам решать, больно загордились. Человек предполагает, а Бог располагает. Не зря буковки сатанински прыгали, рожицы корчили.

Вкус у Доры начисто отсутствовал. В этом я убедилась, впервые посетив её типовую квартирку на пятом этаже хрущёвки. Она набила её всем, чем, на её взгляд, должен быть обставлен кабинет ведуньи, разве что не хватало клетки с попугаем в пыльных зарослях фикуса.

Да и самой Доре не мешало бы снять килограммы бижутерии и этот, чёрт возьми, переливающийся, как лужа нефти, толстый палантин-хламиду.

Вкус прививают матери. Дорина мать считала: нарядно – это когда из ряда вон, вырви глаз, пёстро и блестяще. А поверх, панически боясь гриппа и ангины, кутала послушную дочку в тёплые старушечьи кофты.

И что вы думаете? До выпускного в Дориной школе не дожили две одноклассницы. Обе трагедии разыгрались на её глазах. Какая взаимосвязь? А вы послушайте.

Шла она с танцев с подружкой. Кружилась под фонарями, подпрыгивала, вальсировала с воображаемым партнёром. Подружка всю дорогу возмущалась, выговаривала: «Со стыда сгорала рядом стоять, ты прямо люминесцировала. Тебя в твоём кислотном платье можно в обочину воткнуть вместо дорожного знака!»

Встречная машина, вильнув, объехала Дору. Её наряд сверкнул в свете фар, как дискотечный шар, как ёлочная игрушка… И на полном ходу смяла незаметную подружку в её стильном, элегантном, «выписанном из Парижу» тёмненьком платьице. Оно совершенно растворялось в июньских сумерках, когда все кошки серы.

В другой раз на улице же к Доре с подружкой начал клеиться плюгавенький хулиган. Девчонки скривилась, как при виде какашки, ускорили шаг.

У хулигана оказалась болезненная мужская самооценка. Как пишут в дамских романах, «в свете луны блеснула узкая холодная сталь»… Лезвие раскромсало вдоль и поперёк подружку в её тонком, облегающем модном плащике. И застряло, и лишь оцарапало и слегка прокололо Доре бок, запутавшись в добротном старомодном ватном пальто, в многослойных шерстяных, двойной вязки, кофтах. Как написали в полицейском отчёте: повреждены кожные покровы, жизненно важные органы не задеты.

– Зачем нынешней торговле выбрасывать продукты на помойку, когда для этого имеется общепит? – пересказывает Дора слова своей посетительницы. – Просрочка, картошка с зеленью, гнилой лук – всё к нам. Срежешь плесень – и в котёл. Котлеты жарим, годами не меняя масла. Оно уж в сковородах как смола, густое и чёрное. Тогда мы его… Нет, не выкидываем. Зачем добру пропадать? Как приправу добавляем в суп или вместо соуса в гарнир.

Это в кафе. Что же говорить о студенческих столовках? Химичишь у плиты и плачешь: «Ведь это же чьи-то дети, дети!» Утрёшь слезу – и дальше крошишь в салат прошлогоднюю колбасу.

Я повариху предупредила: «В вас зреет нехорошее». «Угрызения совести, что ли? – отмахнулась она. – Так я в церковь хожу. Пост блюду, батюшке исповедаюсь. Он спросит: «Каешься ли?» – «Каюсь, отец, ой как каюсь». – «Ну, иди, дочь моя, не греши больше».

– Бог… Что бог? Не Роспотребнадзор, не оштрафует, – а сама хохочет, весёлая, здоровая, кровь с молоком.

Ох, смотрите, говорю. Придёт расплата, возмездие, откуда не ждёте. Гнездится в вас нехорошее, вылупляются змеёныши, ползут по всему телу.

А это метастазы были. Ну, УЗИ, МРТ, консилиумы. А что консилиумы – четвёртая стадия…

Я заметила: Дора не пользуется общественным транспортом. И от такси держится на пушечный выстрел. «Нет, нет, пешком – оно здоровее». От проезжей части держится подальше, жмётся к стеночке, нарушая правосторонние пешеходные потоки.

Оказывается, непревзойдённые кудесницы и провидицы тоже плачут. Горе явилось моей подруге на улице в виде нетрезвой старухи, с седыми косицами в девчачьих бантиках, в длинной, до пят, солдатской шинели, подвязанной банным пояском. Типичная городская сумасшедшая.

– Предупр-реждён – значит воор-ружён! – каркнула она Доре в ухо. – Предупреждаю: ты умрёшь, как Айседора Дункан!

Перед Дориным носом закачался крючковатый запачканный палец.

«Кошмар, – подумала Дора. – Оптимизация коснулась душевных лечебниц, и психи беспрепятственно гуляют по городу». Она кое-как отбилась от цепких лапок, а сумасшедшая вещала вслед так, что прохожие оглядывались: «Предупреждаю! Как Айседора Дункан!»

– И ты, расчудесная, потомственная и прочая, и прочая, поверила чокнутой старухе и теперь шарахаешься от всех авто?

Дора вздохнула.

– Знаешь, мы, ясновидящие, страшно суеверные. Да и бережёного бог бережёт.

К нам в «Ашан» девчонка устроилась. Понадобилась фотка для пропуска. Она возьми и вырежи голову из старой фотографии.

Пошли мы к ней как-то коллективом на день рождения. Я пить не люблю, она мне и сунула полистать альбом, чтобы не скучала. Меня прямо холодным потом прошибло.

– Зачем?! – с ужасом указываю на снимок безголового туловища.
– А что такого? Многие на документы так делают.
– Многие, может, и делают, а тебе не следовало. Немедля приклей обратно!
– Ещё чего! – именинница захлопнула альбом, надулась.

И однажды на работе у всех пикают телефоны: оранжевый уровень опасности. МЧС ошиблось: красный уровень, настоящий ураган. С громадного рекламного щита оторвался лист и, как бритвой, полоснул по шейке нашей девушки, бежавшей со смены…

Не вижу выражения Дориных глаз, когда она невозмутимо рассказывает свои жуткие истории. У неё стеклянный протез, поэтому она носит то дымчато-зелёные, то небесно-голубые большие очки, делающие её похожей на стрекозу.

Возможно, дар в ней открылся, когда чиркнула белая молния в глазах, дикая боль пронзила до самого темечка.

– Двенадцать лет мне было. Помогала маме, крутила в комбайне баклажаны для икры. Буквально на секунду заглянула в окошко для загрузки… Вот никогда не заглядывала, привычки такой не было. Крутится себе и крутится. А тут будто кто толкнул: загляни.

В момент, когда Дора приникла любопытным глазом к отверстию, треснула втулка. Центробежная сила швырнула кусочек железа, тот отлетел от стенки и пулей выскочил в отверстие… Ни секундой раньше, ни секундой позже.

Эта мистика сильно заинтересовала Дору. Она бы могла озлобиться, стать изгоем в классе, угрюмым затравленным зверьком. Но ей было не до кличек, вроде «циклопа» и «Кутузова». Она вся ушла в мучительное разгадывание, в поиск логики, причинности. Дети быстро соскучились и отстали, и она даже давала им на переменках подержать стеклянный бело-голубой шарик.

Дора стала прислушиваться и оглядываться, ища ключ к некой пространственно-временной модели. А жизнь услужливо подбрасывала новые случаи…

– Не верю в эту чепуху, – отбивалась я. Тогда мы были едва знакомы, и я подозревала, что ясновидица грубо меня вербует. А я терпеть не могу насилия. Дора протягивала розовые, как молочные поросята, руки, умоляла выслушать, подтвердить или опровергнуть…

Сельская дорога, которую трудно назвать оживлённой. Если в день проедет от силы десяток машин – уже достижение. Так, шмыгнёт популярный у сельчан «жигуль» или «Лада Калина».

А в посёлке асфальтируется центральная площадь, прибыл каток. Многотонная машина сделала своё дело, взгромоздилась на эвакуатор – и в путь. Дорога, как всегда, пуста. Только на подъёме в гору сзади пристраивается переполненный «пазик»: сельские студенты едут с выходных в город. Писк, визг, хохот, сидят втроём на коленках, висят друг у дружке на головах.

То ли каток не стоял на тормозе, то ли был плохо закреплён – но махина сползает с платформы и не спеша утюжит автобус и всё, что в нём находится. Автобус превращается в сплюснутую в диск банку консервов. Из мальчишек и девчат, из сумок с домашней снедью, любовно собранной родителями…

– Разгильдяйство! – вообще-то я произношу другое, нецензурное слово, представив это.
– Разгильдяйство? А как тебе… – и Дора рассказывает следующую леденящую историю.

Снова сельская дорога, по ней едет трактор-погрузчик с огромными вилами. Ими копнят стога, подцепляют пласты навоза. Железным конём управляет тракторист, пьяный вдрызг, в дугу, в зюзю, в дымину, в хлам. Невменяемый настолько, что, сворачивая на просёлок, вместо того чтобы включить поворотник, выбрасывает вбок вилы.

В этот момент трактор обгоняет легковушка. Ржавые полутораметровые зубья протыкают машину, как наточенная вилка чайную фольгу. На «вилку» насажены водитель и пассажирка с младенцем на руках.

– Пьянство и разгильдяйство, – укрепляюсь я в своей мысли.
– Да, но гаишники обнаружили из свежих только два колёсных следа: трактора и легковушки. Полдня никто по той дороге не проезжал. Это не случайность. Дьявол (или Бог, ведь Он вершит судьбы) ждал именно этого часа, этой минуты… Зачем? Или вот ещё случай, – торопится Дора, пока я не удрала. (Господи, да сколько же их у неё?)

Прекрасный семьянин, поэт, хирург, с женой выезжает на лыжную прогулку в зимний лес. Машину оставляют на обочине. Всласть используют законный выходной: фотографируют зимние пейзажи, катаются с горы, жарят на костре сосиски, пьют травяной чай из термоса, дышат кислородом.

Возвращаются румяные, муж укладывает лыжи в багажник. Для этого требуется полминуты. Именно в эти полминуты, как чёрт из табакерки, выскакивает иномарка пьяного в дупель полицейского. И впечатывает в багажник замечательного человека, поэта, хирурга. Отца, дедушку, мужа.

После чего полицай шустро выхватывает из бардачка фляжку с коньяком и выдувает до дна. Якобы от сильного душевного расстройства. Попробуй докажи, что был в дупель. А вы не знали об этой древней полицейской уловке?

Наказали его символически, но это уже не в тему. Речь о том, что в сутках 24 часа, 1440 минут и 86 400 секунд! – волнуется Дора. – Но наезд случился именно в эти полминуты, как на заказ. Чей заказ? Кто решил, что именно в этот миг должна оборваться цветущая жизнь?

Отчего погибший поставил автомобиль ровно в этом месте – ни метром вперёд, ни метром назад? А водятел крутанул руль именно на этом отрезке? Возьми он метром раньше или метром позже – человек был бы жив. Кто наверху вдумчиво расчертил схему, с каким намерением поставил стрелку на роковое деление?

Я знаю: все эти случаи реальны, произошли в нашем районе. И только Дора озаботилась, и потеряла покой, и ночами встаёт к окошку, и, большая, пышная, серебряная от лунного света, замирает, и думает, думает…

– Господи, снова она! Сумасшедшая старуха!
– Где, где? – завертела я головой.
– Да вот же, ай, тычет когтями прямо в меня, старая ворона! Слышишь? «Женщина, ты умрёшь как Айседора Дункан!»

Очень актуально, учитывая, что в данный момент мы находимся на третьем этаже оживлённого торгового центра.

Дора тащит меня прочь, гневно закидывает за плечо растрёпанный палантин… Мы спускаемся. Я даже не поняла, в какой момент её начало пригибать к резиновой бесшумной ступени эскалатора, заставляя сначала присесть на корточки, затем забиться, пытаясь сорвать неумолимо затягивающуюся удавку из длинной кисти.

– Остановите лестницу! Женщину замотало!

Эскалатор не сразу дёрнулся и замер. Зевак отгоняли, какие-то люди делали Доре искусственное дыхание…

– Поздно! – захрипел старческий голос над моим ухом. Потом, когда просматривали записи камер, ни на одной не обнаружилось подозрительной старухи.

Только высоко вверху на балке сидела пыльная ворона, но они сюда иногда залетают через дырявые вентиляционные трубы. Голуби, воробьи, синицы прячутся от мороза, гадят на сияющий пол и головы посетителей.

Дора по-прежнему сидит на кассе в «Ашане» и в свободное от работы время работает ясновидящей. Вместо палантина носит свитер с глухим воротником. Под ним прячется впившаяся в нежную молочную шею узенькая бархотка странгуляционной бороздки.

Кто-то наверху решил: рано.

Надежда НЕЛИДОВА
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №9, март 2020 года