Сам бог ему помогает
09.06.2020 00:00
В этом месте только что произошло нечто важное

Сам богЗдравствуйте, уважаемая редакция! О врачах сейчас много говорят и пишут – ведь эти люди находятся на передовой. Когда я думаю, каково это – принимать решения, касающиеся вопроса жизни и смерти, причём порой решать надо немедленно, то становится не по себе. Но я уверена, что сам Бог помогает этим людям. А иногда убеждаюсь в этом. Хочу поделиться историей, которую рассказала приятельница об одном своём знакомом. Пусть это будет рассказ от его лица.

Тридцать лет назад, будучи студентом медицинского вуза, я подрабатывал медбратом в детской больнице. Работал там один удивительный доктор. Поначалу я о нём ничего не знал, но сразу обратил внимание, как все вокруг произносят его фамилию – «доктор Соловьёв». Произносили не просто с уважением, а с каким-то благоговением, чуть ли не с придыханием. И в моём представлении сложился образ этакой глыбы, матёрого человечища. Я постоянно слышал фразы вроде «Соловьёв назначил», «А вот Соловьёв считает…». Его слово казалось настолько неоспоримым, что подвергать сомнению решения доктора считалось на грани безбожной ереси. После такой фразы любые дискуссии прекращались мгновенно, хотя разговор мог идти между очень опытными педиатрами.

Однажды в мою смену привезли экстренного тяжёлого пациента – грудного ребёнка. Весь персонал мгновенно встал и единым строем ринулся в атаку. В реанимации собрались все, кто был в больнице. Хотя речь шла не о таком уж большом количестве народа – всё-таки больница провинциальная. Пара педиатров, две медсестры и я, студент-практикант, – вот и всё.

Ребёнку было очень плохо. Практически терминальное состояние, мальчик балансировал на границе жизни и смерти. Температура доходила до отметки 42, её сбивали внутривенными препаратами, но эффект сохранялся всего минут пять. Напряжение висело такое, что казалось – воздух в помещении трещал.

Мне бросилось в глаза, что женщины-педиатры, всё больше осознавая ужас происходившего, впадали в панику. По крайней мере, их страх заметно нарастал. И вдруг прогремела фраза: «Вызывайте Соловьёва!» Кто-то немедленно убежал звонить.
Доктор Соловьёв жил в другом районе города. Сотовых телефонов тогда ещё не существовало, и врачу позвонили на домашний. Однако Соловьёв появился в больнице настолько оперативно, что у меня даже случился некоторый шок: как же он смог так быстро добраться? Готов был поклясться, что после звонка прошло минут семь, не больше. И вот тут наконец-то я его впервые увидел.

Соловьёв оказался совсем не тем человеком, которого я себе представлял. Как-то само подразумевалось, что сейчас появится этакий Лев Толстой с крутым выдающимся лбом, седой шевелюрой, спадающей назад, с глубоким пронзительным взглядом из-под густых седых бровей. Погладит седую массивную бороду и скажет что-нибудь вроде «Охо-хо-хо!». Но в реанимацию вошёл  худощавый молодой дядечка самой обычной, непримечательной внешности. Нисколько не похожий на легенду. А ещё меня удивило, что Соловьёв оказался гораздо моложе женщин-педиатров, которые уже имели немалую практику и большой жизненный опыт.

Соловьёв вошёл стремительно, на ходу задавая короткие вопросы. Никто не тараторил, не впадал в истерику. Все почтительно ждали уточняющих вопросов доктора. Он поинтересовался текущими параметрами и сразу начал действовать. Дал указания готовить то-то и то-то и занялся ребёнком.

Не припомню всех подробностей – с тех пор прошло много лет. Но сама обстановка и атмосфера отлично врезались в память. В какой-то момент меня отправили на другой этаж что-то принести – инструмент или расходные материалы, возможно, простыни. Я мгновенно вылетел в холл и сразу наткнулся на двух посетительниц. На меня смотрели заплаканные глаза матери и бабушки ребёнка, которые цепко впились в меня, пытаясь по моему виду понять положение дел.

Я растерялся. Понимал, что своим всклокоченным видом уже сам по себе несу людям информацию, и на меня автоматически ложится ответственность. Сразу же попытался вести себя непринуждённо, быстрым шагом направился к выходу и только после того, как его миновал, снова сорвался на спринтерский бег. Схватил что было велено и понёсся обратно сломя голову.

Подбегаю к двери, мгновенно перехожу на шаг, вхожу в холл. И выдаю себя тем, что задохнулся от бега по лестницам. Вижу нарастающий ужас на лицах матери и бабушки. И тут мама не выдержала:
– Как он там?!

Теряюсь ещё больше, сознавая, что не имею права раскрывать детали. Нельзя доводить людей до инфаркта. И в то же время нельзя их излишне обнадёживать. Пытаюсь что-то бурчать в духе «я не владею информацией, обратитесь лучше к врачу – он расскажет». И вдруг понимаю, что так тоже нельзя.

Повернулся к родственникам и почему-то открыто и спокойно ответил:
– Вы не переживайте. Соловьёв приехал.
– А кто это – Соловьёв?

Я авторитетно воздел палец вверх и очень веско произнёс:
– Это… Соловьёв!

Женщины озадаченно притихли, а я с гордо поднятой головой зашёл в реанимационное отделение.

В реанимации всё происходило очень чётко, быстро и деловито. Напряжение достигло наивысшей точки, но и собранность персонала была на пределе. Каждую секунду мы проводили сразу два-три действия.

Помню, как набирал в шприц реланиум, а потом настал тот страшный момент, когда терапия перестала давать эффект. Температура почти достигла 42 градусов, наступала терминальная фаза. До гибели ребёнка оставалось секунд двадцать, поскольку выше 42 градусов начинают происходить необратимые изменения в организме (у взрослого человека этот порог – 41).
Соловьёв дал команду:
– Простыню в воду! Быстро!!!

Мы схватили простыню, сунули под струю воды, передали врачу. Соловьёв обмотал малыша. Тут же приказал готовить следующую.

Всё происходило, будто я находился в какой-то прострации. Иногда возникало чувство, что это происходило не с нами, а в каком-то кино. Предельные дозы препаратов и так уже были превышены, и мы просто не знали, что дальше предпримет Соловьёв.

Мокрые простыни едва удерживали показатели от границы перегрева, но не более того. Соловьёв чётко и уверенно скомандовал: «Физраствор! Реланиум!» Небольшое замешательство снова прервал его голос: «Превышаем по жизненным показаниям!»

В медицине есть такой статус – «по жизненным показаниям». Он означает, что все средства для спасения больного исчерпаны и следует применить действие, которое может нанести серьёзный вред или вовсе подвергнет человека смертельной опасности, но если его не применить в качестве последней надежды, смерть наступит неизбежно. Этот статус имеет юридическое значение.

Сделали малышу инъекцию. Температура упала, но почти сразу же начала расти. Вкололи физраствор, опять дали реланиум. Температура замерла на отметке 41, что уже было огромным достижением. Ещё физраствор!

И вдруг из писюна малыша забила бодрая струя, прямо фонтаном. Вся реанимация залилась радостными криками. Соловьёв сиял. Я начал понимать, что произошло нечто важное – одержана победа. Победа над самой смертью.

Смотрим на показатели: почки работают, мозг работает, сердечко качает кровь. В эту паузу я не удержался, вышел на секунду из отделения. Приблизился к маме с бабушкой и, улыбаясь шире лица, сообщил, что мальчуган начал писать.

– А это хорошо или плохо? – не поняли родные.
– Это очень хорошо! – успокоил я женщин. – Не переживайте! Соловьёв скорее сам умрёт, чем ребёнка отпустит.

Ситуацию ещё какое-то время отслеживали, но кризис явно пошёл на спад. Температура уверенно ползла вниз. Соловьёв сделал ряд назначений и спустя короткое время уехал домой.

Через пару дней я зашёл к ребёнку в палату (он лежал не в моём секторе). Мальчуган мирно и сыто сопел. Мы с мамочкой улыбнулись друг другу, и я откланялся.

Как же я гордился нашей задрипанной больничкой! Как я гордился нашим Соловьёвым! Хотя едва знал его.

Тому мальчугану теперь, наверное, уже за тридцать. Рассказывали ли ему родные хоть что-нибудь? И знает ли он вообще эту фамилию – Соловьёв? Это мне неведомо. Знаю только, что я буду помнить этого человека всегда.

Буду помнить Соловьёва. Врача от Бога.

Из письма Елены Владимировны,
Московская область
Фото: Depositphotos/PhotoXPress.ru

Опубликовано в №20, июнь 2020 года