Знал я, что перед дорогой нельзя выпивать, иначе всё получится шиворот-навыворот, но не удержался. Ехал я в Калинин, откуда собирался доплыть на «Метеоре» до Калязина и дальше идти пешком вниз по Волге.

На вокзал меня провожал старший брат. У нас была почти целая бутылка чистого медицинского спирта. Никакой посудины и закуски не нашлось, поэтому остановились у водозаборной колонки, пустили воду, сделали из горлышка по большому глотку и с вытаращенными глазами приложились к бегущей струе.

На вокзале в ожидании поезда добавили ещё: зашли в буфет, взяли по стакану сладкого чая, плеснули туда из бутылки. Получилось нечто вроде пунша.

В Калинин я приехал рано, в темноте, и несколько часов спустя уже плыл на «Метеоре».

Если бегавшие по судоходным рекам на подводных крыльях «Ракеты» мелькали, как чайки над водой, то новые «Метеоры» размерами напоминали уже лебедей с расправленными крыльями, и даже Волга, казалось, была им мала. Я сидел в салоне, наслаждаясь стремительным движением, когда уловил на себе взгляд соседки – молодой женщины с двумя огромными баулами в ногах. Взгляд был настойчивым, и, когда я повернулся, на лице у неё сияла улыбка радостного узнавания.

– Ты Володя, верно? – спросила она. – А я Татьяна. Я у твоей бабушки почти четыре года снимала комнату, когда училась на фельдшера. Ты, хотя и маленький был, должен помнить.

И я вспомнил. Конечно, хохотушка Таня. Она любила красоваться перед зеркалом, по воскресеньям бегала в центр города на танцы. Вечерами, когда зажигали над столом абажур, ровным светом освещавшим скатерть на столе, становилось по-домашнему уютно, и она просила бабушку раскинуть карты и погадать на жениха. Бабушка раскидывала, а я стоял рядом и смотрел. Как хотелось мне, чтобы в женихи ей выпадал молодой красавец валет с лихо закрученными усами, но почему-то вечно ложился бубновый король, старик с подозрительным и суровым взглядом.

– Куда мне старик, – пугалась Таня.
– Уж и не знаю, – недоумевала бабушка, – так карты говорят. Видно, жить тебе придётся с разведённым или вдовцом.

Татьяна расспросила, куда и зачем я еду, неодобрительно покачала головой, потом поведала о себе: работает в селе под Калязином заведующей фельдшерским пунктом, замужем, двое сыновей, в Калинин ездила прикупить для семьи одежду, в большом городе и выбор больше, набрала ещё продуктов, да так, что не поднять сумки. Правда, муж обещал встретить, но кто его знает.

– Ты, Володя, помоги мне хотя бы сумки на дорогу вынести. А то пойдём к нам, я тебя со своими познакомлю, накормлю. Если хочешь – переночуешь, а рано утром и отправишься в свой поход.

Собственных вещей у меня было немного – рюкзак с палаткой и свитер с плащом на случай непогоды, на боку полевая офицерская сумка с острым туристическим топориком. Мы разобрали баулы и отправились по накатанной просёлочной дороге за четыре километра в её село. На дороге кое-где блестели лужи.

Через несколько минут впереди показался мотоцикл. По тогдашней сельской моде он был без глушителя и трещал так, что лужи, мимо которых проезжал, наверное, покрывались рябью.

– Вот и муженёк мой, Серёжа, не забыл-таки, родимый, – сообщила Татьяна. И, хотя слова вроде были ласковыми, прозвучали они устало, даже как-то безнадёжно, словно ей предстояло в придачу тащить на себе и мужа.

А муж, не доехав, остановился и, засунув руки в карманы, поджидал нас. Он показался мне почти стариком – лет за сорок – и совсем не напоминал карточного валета. Это был настоящий бубновый король из бабушкиного гадания, даже взгляд такой же – подозрительный и суровый, и я поразился проницательности карт. На жену он взглянул лишь мельком, зато уставился на меня.

Ясно, он был зол и, злясь, сощурил глаза. Обычно это делается, когда собираются драться или высказать что-нибудь особенно язвительное. Он выбрал второе:
– Что, Таня, мало у тебя в селе хахалей, так ты ещё нового из Калинина притащила. Кто он такой?
– Уймись, какой хахаль, – по-прежнему устало отозвалась жена. – Я не знала, встретишь ты меня или нет. Вот и попросила человека помочь.

Хорошо, что она не сказала о нашем знакомстве, а то могло дойти и до мордобоя. Некоторое время муж ещё рассматривал меня, решая, видимо, что делать, потом смирился.

– Ладно, забирайся на мотоцикл. А ты, парень, хиляй отцеда. Хиляй, хиляй, чтобы я тебя больше не видел.

Один баул он поставил перед собой на бензобак, другой вложил в правую руку усевшейся позади жены, и, когда они тронулись, мотоцикл под тяжестью баула поехал как-то косо, с наклоном на эту самую правую сторону.

Как был унижен я, как оскорблён. Причём неизвестно за что. Мотоцикл уже скрылся, а я продолжал стоять. Уйти сейчас означало окончательно принять своё унижение. Вспомнились последние слова мужа Серёжи. Специально искажённое слово «отцеда» вместо «отсюда» звучало насмешливо. А это «хиляй» совмещало сразу два понятия – и грубое «убирайся вон», и презрительное «хилый».

Я ещё долго торчал посреди дороги, сжимая и разжимая кулаки, пока сзади не засигналил подъехавший грузовик.

Вот с такого настроения и начался мой поход по Волге. Я шёл уже третий день. Но вместо того, чтобы любоваться природой, пребывать в покое и радости, всё время мысленно возвращался к происшествию в Калязине, к мужу Татьяны.

Мне ещё не приходило в голову, что неприятность как-то связана с выпивкой перед дорогой. Не думал я об этом и позже, когда в полдень уселся отдохнуть у реки и, чтобы улучшить настроение, достал недопитую бутылку.

Погода стояла тёплая, при полном безветрии ровно сверкала огнём река, и лишь когда проходили теплоход, буксир или самоходная баржа, пуская волны, над водой прыгали солнечные зайчики.

Я выпивал, и мир поворачивался ко мне совсем другой, светлой стороной. От живота поднимались вверх, разлетались по всему телу и лопались веселящие пузырьки. Мимо проплыла моторная лодка, и я помахал сидевшим в ней людям, а они помахали в ответ. Прошёл по берегу рыбак, забрасывая спиннинг, и одобрительно поздоровался. И все они были очень хорошие, приятные люди, и все напоминали валетов.

Проснулся я часа в три и не обнаружил рядом с собой рюкзака. Полевая сумка с топориком на месте, пустая бутылка тоже валялась рядом, а рюкзака не было. От живота ещё поднимались одиночные веселящие пузырьки, но радоваться не хотелось. Я обследовал округу, уже понимая, что рюкзак, пока спал, украли. Неприятности продолжались, всё шло шиворот-навыворот, поход провалился, и я наконец-то сообразил, в чём тут причина.

Поблизости располагалась деревня, и я отправился туда в слепой надежде обнаружить пропажу. В первом же доме дверь открыли старик и старуха. Старик был высоким, лысоватым, старушка маленькая, в платке, но тем не менее они неуловимо походили друг на друга – может, одинаковым удивлённо-ласковым взором, радуясь приходу гостя. Уверенный в их сочувствии, я прямо с порога рассказал о краже. Не мог ли кто-нибудь из местных, деревенских, украсть, спросил я.

– Нет, – ответил старик. – Наши не могли. Это разве ребятишки балуют.
– А сколько в деревне ребят?
– Да никого, одни старики. Тут поблизости пионерский лагерь. Иной раз мальчишки сбегают на Волгу купаться. Может, они и схулиганили. А что в рюкзаке-то было?
– Плащ со свитером, но главное – палатка. Только что купил. Успел всего два раза переночевать, – помимо воли я говорил быстро, возбуждённо, жалобно, как маленький ребёнок, у которого отняли игрушку, – и сам себе был противен.

Во время разговора старушка молчала, кивая головой, во всём согласная с мужем и подтверждая его слова, как бывает у людей, дружно проживших вместе долгие годы. Я уже подумал, что не услышу её голоса, но неожиданно она вышла на первый план:
– Тебе, сынок, верно, переночевать негде? Так скажи, скажи, не стесняйся. Вот ложись у нас в доме, я тебе в отдельной комнате постелю. И нам веселее будет. Скоро поужинаем, и ложись.

И дед, в свою очередь, тоже закивал, согласный с ней.

Я не остался и пошёл дальше, как казалось, куда глаза глядят. Солнце уже клонилось к западу, свет был предвечерний, на землю пали тени. Всегда есть что-то печальное в закрытой двери, в бесконечной дороге, теряющейся вдали, в неверном предвечернем свете, и я сейчас особенно остро чувствовал эту печаль.

А вечером случилась ещё одна неприятность. Для ночлега я выбрал сосновый лесок, и когда рубил топором толстые сучья для костра, поранил палец. Обильно хлынула кровь. В полевой сумке у меня хранился бинт, я накрепко перевязал рану, но кровь проступала и остановилась, только когда палец стал размером с капустную кочерыжку. Ночь я провёл у затухающего костра, прислонясь к стволу дерева, почти не спал, баюкая раненую руку.

К утру боль стихла. Я вышел из леса на простор, в продрогшие поля, и меня охватило тоскливое чувство одиночества и неприкаянности. Такое случалось и раньше, когда вдруг понимаешь, как сильно соскучился ты по уюту, и каким милым издали покажутся свой дом, родители, сидящие вечерами у телевизора, кошка Мурка, спящая на коленях матери. Вспомнишь лучших друзей, Серёгу и Рашидку, знакомых, и совсем ненужной покажется тебе нынешняя бродяжническая жизнь.

Нечто подобное я испытал и сейчас, словно вместе с пропажей рюкзака и палатки навеки лишился друзей, дома и всего того, чем жил раньше и что было дорого. Надо возвращаться.

Впереди, как я помнил карту, находилось большое село, откуда можно уехать в Калязин или, в крайнем случае, в Кимры. Но село оказалось дальше, чем думалось, и, когда я появился там, последний автобус уже ушёл, а следующий ожидался ранним утром.

Пережидать ночь пришлось на берегу Волги. Уже сгущались сумерки, противоположный берег реки терялся. Рядом были видны мостки, деревья, дальше – как бы мигающие огни села, слышался собачий лай, а другой берег наглухо закрылся, потонул во мраке, ни звука не доносилось оттуда, и только тут я по-настоящему понял, как широка и велика река.

На небе всплеснули первые звёзды, в их слабом свете я набрал под деревьями сухих веток и разжёг костёр. Сложил дрова шалашиком, подсунул снизу бумагу.

Костёр разгорался, отражаясь на воде дрожащим пятном, и оставалось только подбрасывать новые сучья. Каждый раз валил столб дыма, в котором мелькали летящие искры, потом взмывал огонь, как бы для решительного и воинственного поступка, как бы готовясь развести вселенский пожар, но, пошумев, погрозив на своём трещавшем и гудевшем языке, медленно оседал.

Вот так и наша жизнь, невесело подумал я. Вспыхнет, мелькнёт в дыму искрой и погаснет.

Ещё несколько раз пришлось сходить за ветвями, чтобы сделать запас на ночь, и, занятый делами, не сразу заметил вызвездившееся небо. Летом всегда много звёзд, но сейчас их было столько, горели они так ярко и плотно, что небо казалось заледенелой сияющей твердью.

Зрелище было величественное, а я сам себе показался настолько мал и слаб, что отошёл в сторону, лёг на спину и закрыл глаза, не в силах вместить увиденное. И, когда закрыл, звёзды никуда не пропали, они сияли перед мысленным взором, только теперь летели по кругу, образуя водоворот. Голова у меня тоже кружилась, словно я летел вместе с ними, но время от времени открывал глаза и успокаивался, вновь узрев непоколебимую твердь.

Настроение моё менялось, я почувствовал в нашей жизни присутствие чего-то огромного, вечного, незыблемого и лежал как оглушённый. Теперь я понимаю, что предстал тогда перед лицом Творца. Это Он смотрел на всех нас, землян, с высоты, хотя я, молодой и неверующий, не думал о Творце, поражённый лишь красотой и глубиной Вселенной.

Были заметны и мелькающие на небосклоне метеоры. Они появлялись как бы ниоткуда и, прочертив яркую полосу, падали в никуда. И было странно представить, что этой вспышкой заканчивалась их многомиллиардная, по нашим меркам вечная, жизнь в космосе.

Костёр погасал. Я торопливо навалил сверху сучьев, опять поднялся дым, полетели вверх к звёздам искры. Я следил за их полётом, и вдруг словно неясная тайна мироздания коснулась меня. Представилось, что, помимо живого земного бытия, есть ещё живое бытие небесное, и сейчас я свидетель сближения земного и небесного, мгновенной жизни искры и вечной – космических тел.

По своим законам жила Вселенная, двигались и светили звёзды, жила и земля, дышала в ночи, плескалась у берега волнами, и, значит, я тоже был частью земли и неба, если мог всё это видеть, чувствовать и переживать. Нет, слёзы не брызнули у меня из глаз, но на душе стало так радостно и светло, так спокойно и чисто. Я не верил тогда ещё в Творца, но отныне со всей юношеской пылкостью утвердился, что человек – слабый, он искринка земная, но я уже не одинок.