– Роман, на ТВ вы начинали военным корреспондентом, готовили репортажи из горячих точек, снимали документальные фильмы о людях и событиях, меняющих мир.
– Не совсем так. На телевидение я пришёл как инженер, в техническую дирекцию ВГТРК. И честно отработал там два года. За это время понял, что мне интереснее журналистское дело. Однажды собрался с силами и пошёл к руководству: «Дайте попробовать себя в качестве корреспондента». И мне предоставили такую возможность, назначив трёхмесячный испытательный срок.

В первую командировку меня как спецкора отправили в Таджикистан. Там шла гражданская война, всё кипело. И я испытал такой азарт!.. Меня часто спрашивают, зачем я ездил по таким «странным» местам. Или вот однажды мой оператор Боря Агапов задал риторический вопрос: «Слушай, почему мы с тобой всё время едем туда, откуда люди убегают?» (Смеётся.) А ответ простой: потому что там разворачивались грандиозные события, писалась мировая история. На наших глазах!

– А вы в армии служили? Для такой работы наверняка нужна соответствующая армейская подготовка.
– Служил. Я родом из Баку. Меня забрали в армию после второго курса политехнического института. Это был 1986 год, когда на основании приказа министра обороны стали забирать студентов рядовыми даже при наличии военной кафедры. А она у нас была, мы изучали артиллерию, гаубицы… Ничуть не жалею, что получил армейский опыт, он мне действительно пригодился в жизни. Когда отслужил, началось обострение Нагорно-Карабахского противостояния. Я вернулся в июле, в сентябре восстановился на третий курс, а в октябре уже уехал в Москву. Не мог оставаться в Баку, потому что там шли сплошные митинги. Да и просто опасно стало. Потом в Москву перебрались и мои близкие. Своего жилья и денег на его покупку, разумеется, не было, мы долго жили по съёмным углам. Непростое оказалось время.

– Как спецкор вы побывали в более пятидесяти странах. Что дали вам эти поездки не как журналисту, а как человеку?
– Понимание происходящего. Например, благодаря командировкам в Югославию (в её состав входила и территория нынешнего Косова) я понял, кроме всего прочего, что собой представляет хвалёная американская версия демократии. Помню, в косовском городе Сува-Река проезжаю мимо православного храма, совершенно грандиозного, сербского, и вижу, что боевики армии освобождения Косова закладывают под храм взрывчатку. Через сто метров стоит американский блокпост. Я подхожу к американским солдатам и говорю: «Ребята, видите тот храм? Под него закладывают взрывчатку, сейчас взорвут». Они даже не обратили внимания! Вот тогда у меня появилось первое подозрение, что с этими миротворцами что-то не так.

Дальше – больше. Представьте, вооружённые до зубов люди на нескольких автомобилях спокойно проезжают через блокпосты натовских так называемых миротворцев. Их никто не останавливает. Они доезжают до поля, на котором работают сербские крестьяне, старик с сыновьями и внуками. Их всех убивают. Мало того, сев на трактора, ездят по трупам. И всё это практически на глазах натовских солдат!

– Недавно исполнилось двадцать пять лет варварской бомбардировке Белграда. В СМИ было много напоминаний о тех событиях.
– Да, прошло уже четверть века. Но я, например, на всю жизнь запомнил Яблочную улицу в городе Гнилане в Косове. Это американская зона безопасности. И там, на этой улице, стоял частный дом. В нём жили два брата с семьями. Стук в ворота. Один из братьев открывает, албанцы в него стреляют. Убивают. Второго брата арестовывают, держат два дня в тюрьме, потом везут в район, населённый одними албанцами, и там выпускают возле ворот американской базы. Выпускают на растерзание, понимаете? Он мне рассказывал: «Я стою и боюсь отойти, потому что понимаю: сейчас албанцы будут меня убивать, ворота не откроются, американский солдат не защитит». Знаете, что его спасло? Вдруг рядом с ним остановился полицейский автомобиль, из него вышли двое сотрудников ооновской полиции, два наших пацана из мурманского ОМОНа, старший лейтенант и капитан. Они этого несчастного серба посадили в свою машину и отвезли домой. А чтобы больше не убивали его, его детей и семью погибшего брата, наш капитан снял у него в доме комнату и там жил. Понимаете? Это 2000 год. И подобных историй, свидетелем которых я был, могу рассказать много.

– Вы, будучи телеведущим с совершенно бешеным рабочим графиком, нашли время, чтобы прилететь в Крым во время референдума. Это было для вас так важно?
– Я просто не мог там не находиться. То, что я наблюдал во время крымских событий, трудно описать. Я нигде не видел такой любви к России и такого патриотизма. От людей исходила бешеная энергия, и ты этим заражался, просто невозможно было оставаться спокойным. Помню, подходит ко мне женщина на избирательном участке, кланяется и говорит: «Спасибо вам, спасибо Путину. Думала, не доживу», – и плачет. Вокруг – российские флаги. Самый большой дефицит был там в те дни – российские флаги. Достать невозможно. Крымчане сами их сшивали из чего можно – из лоскутов белой, красной и синей материи. Сшивали и ходили с этими самодельными флагами. Мы всё это снимали и показывали. Американцы и европейцы прекрасно знают, что всё было именно так и по-другому быть не могло. Но им невыгодно это признавать.

– Есть немало людей, которые говорят: в телевизоре всё – ложь, журналисты – продажные…
– Это как минимум глупо. Если на экране реальная картинка, почему ты ей не веришь? Считаешь, что это снимается в павильонах «Мосфильма»? Не веришь, потому что тебе это показывает телевизор? А что должны показывать? Утюг, что ли? Вот когда мне начинают рассказывать – мол, референдум в Крыму провели под дулами автоматов, – я говорю так: послушайте, два с половиной миллиона людей живут в Крыму, огромное их число пришло на этот референдум, считаете, всех можно автоматами загнать? Не убедительно? Тогда сами поезжайте в Крым, гуляйте, наслаждайтесь этой красотой и общайтесь с людьми. И выясняйте истину! Всё очень просто.

– Вам довелось взять интервью у многих звёзд мировой политики. В том числе у диктатора Чили Аугусто Пиночета и генерального секретаря чилийской компартии Луиса Корвалана. Какое впечатление осталось от этих людей?
– С обоими я встречался в Сантьяго. Сначала – с Пиночетом, в его ставке, а через несколько лет – с Корваланом, который находился уже на легальном положении. Во время разговора с Пиночетом я всё время ловил себя на мысли – кто сидит передо мной? На вид вполне добродушный дедушка. Но я не мог отделаться от неприязни к нему. Я спрашивал, жалеет ли он о том, что сделал со своей страной в семидесятые годы, не боится ли мести со стороны людей, чьи близкие погибли или пострадали тогда. Он ответил, что ни о чём не жалеет и никого не боится. Хотя его всегда сопровождала машина с охраной… А встреча с Корваланом происходила в его небольшом доме, помню, во дворе росли апельсиновые деревья. Он угощал нас домашним вином, разливая его из бутылки с наклейкой «Водка «Столичная». Его жена кормила нас спагетти. И Корвалан тоже ни о чём не сожалел.

– Представляю, как тревожно жилось вашей жене в те годы, когда вы ездили по горячим точкам. А то, что приключения там случались смертельно опасные, я знаю – читала вашу книгу «Территория войны».
– Марина – режиссёр. Мы познакомились в 1991 году, когда она пришла звукооператором ко мне в смену. Так что жена является частью нашей системы. Когда началась чеченская война, мы с оператором Антоном Касимовичем, молодым парнем, который только начинал работать, оказались первой съёмочной группой, которая пересекла границу Чечни вместе с нашими войсками. Жена у меня находилась в положении, на седьмом месяце. Я её привёз на работу, на вечернюю смену. В районе девяти вечера узнаю, что мне нужно выдвигаться в Чечню, что вот сейчас надо ехать в аэропорт, оттуда бортом МЧС лететь до Моздока, а дальше на машине до Грозного. Я быстренько поднялся на шестой этаж, где Марина сидела за пультом звукорежиссёра, положил перед ней ключи и документы на машину, деньги, которые у меня были, сказал, чтобы позвонила брату и попросила – пусть он отвезёт её домой, потому что женщине в положении нельзя возвращаться одной. И ушёл. (Смеётся.) Потом я работал в Грозном и несколько дней не выходил на связь. Невозможно было. А когда наконец вышел по специальному рабочему телефону, на другом конце взяли трубку. А я весь такой на нерве: «Это Бабаян, слушайте меня внимательно. Как вас зовут?» «Это я». Я ору: «У «я» есть имя?!» И опять: «Ром, это я». И тут я понимаю, что это жена. Оказывается, она, бедная, несколько дней сидела перед этим телефоном в ожидании, когда же я выйду на связь.

– У вас трое взрослых сыновей. Какие профессии они выбрали?
– Младший ещё школьник и пока в поиске. Двое других окончили Российскую академию народного хозяйства и госслужбы. Специальность называется «международное регионоведение». Старший сын прошёл ещё магистратуру Школы телевидения МГУ. Сейчас он корреспондент телеканала РТ и ведущий радиостанции «Говорит Москва».

– Значит, наметилась династия! И я не сомневаюсь, что сыновья – ваши единомышленники. А что бы вы сказали тем нашим соотечественникам, среди которых немало молодых, недовольных не только тем, что проходит СВО, но и страной в целом, недовольных сегодняшней российской властью, считающих, что в России всегда всё плохо?
– Я бы предложил им вспомнить, что мы собой представляли двадцать-тридцать лет назад. Сегодня, в какой двор ни зайдёшь, и не только в московский, – сплошные автомобили. Посмотрите, сколько людей стоят у касс магазинов строительных товаров! Все эти люди что-то строят. А я помню, как в середине девяностых ездил с тогдашним министром обороны России на нашу военно-воздушную стратегическую базу под Благовещенском. С Грачёвым Павлом Сергеевичем. Там даже для показухи – министр приехал! – не смогли поднять в воздух ни одного самолёта! Керосина не было. Хотя мы как добывали нефть во времена СССР, так и продолжали добывать, объёмы не уменьшали. Но в те времена всё продавали. И самолёты не могли поднять. У нас лётчики не летали, танки не ездили. У нас солдаты, похожие на штрафбатовцев, ходили по городу и мелочовку просили на сигареты. Этот кошмар был, я его не придумал.

Помните, как люди на остановках и у выходов метро продавали свои вещи? Я тогда часто после работы ночью приезжал на станцию метро «Динамо» и покупал у женщин – в ночи! – хлеб, молоко, пельмени… Потому что магазины закрыты и можно выручить за товар на несколько копеек больше. Что, этого не было? У меня ребёнок родился в девяносто пятом, я памперсы знаете как покупал? Подходил к «Детскому миру», ко мне подруливали такие «шустрилы» и спрашивали: «Памперсы нужны?» «Да». – «Пойдём вон в тот дом, в подъезд». И коляску я точно так же покупал, а детскую кроватку сыну просто не мог найти. Это ровно те самые годы. Все прекрасно помнят, как гробили и останавливали предприятия. Людям перестали платить зарплату, выбрасывали их на улицу. А потом в цехах открывали производство полиэтиленовых пакетов или пекли тортики. Всё это было. А посмотрите, что сегодня. Есть разница? Есть. Останавливаться на этом надо? Конечно, нет. Надо победить в сегодняшнем противостоянии и двигаться вперёд. Мы – за движение вперёд. Во всяком случае, я против того, чтобы включать заднюю и прогибаться под указания не пойми кого.

– Имеете в виду наших «западных партнёров», которые так стараются наказать Россию за то, что не захотела жить по их указке, защищают от нас свои «европейские ценности»?
– Да. Кстати, я неоднократно спрашивал у представителей этого славного союза: объясните мне, пожалуйста, что такое европейские ценности? Они начинают: демократия, толерантность… Я не против. А кто против? Говорю им: мы предлагаем вам расширить этот список. Давайте перейдём к общечеловеческим ценностям, которые, в принципе, понятны каждому. Ведь ясно же, что у человека должна быть мама, маму надо любить, должен быть папа, папу надо любить, а ещё Родина, которую тоже надо любить. Надо уважать то, другое, двадцатое, тридцатое, воровать плохо, убивать плохо… Они кивали и ровно через паузу опять начинали свою песню про европейские ценности.

Но то, во что выливаются их «ценности», мне не нравится. Например, когда ребёнку говорят: у тебя не должно быть мамы и папы, у тебя должны быть родитель номер один и родитель номер два. Это же не я придумал! Это их концепция. Дурдом, но так оно и есть. Мне не нравится, когда на глазах у малышей в зоопарке ни за что убивают жирафа, разрезают его, показывают, что у него внутри. А потом так же убивают льва, потом ещё кого-то. Ну не нравится!

– Мне тоже. В заключение нашего серьёзного разговора не могу не спросить: победа будет за нами?
– Я в этом даже не сомневаюсь. Извечные наши противники вновь пришли к нам объединёнными. И в очередной раз плохо закончат. Говорят же: сила – в правде. Если у тебя есть ощущение, что ты прав, тебе значительно легче. Мы живём с этим ощущением. Они же понимают всю шаткость своей позиции, свою неправоту. По крайней мере те из них, кто в адеквате. А мы знаем, что правы. Поэтому победа, конечно, будет за нами.