Попалась мне на глаза чёрно-белая фотография размером немногим больше спичечного коробка. Фотография до того старая, что успела пожелтеть, поэтому фигурка худющего смуглого пацанёнка в семейных трусах до колен на ней видна нечётко, словно сквозь белёсую дымку. На костлявом плече у мальчишки – кривое удилище из орешника. В левой руке – самодельный кукан из гибкой ветки, на нём пяток снулых от жары плотвиц величиной с палец взрослого человека. Тараща глаза от усердия, чтобы не сморгнуть, рыбачок смотрит прямо в объектив фотоаппарата.

Это было давно. Но я тот день вспомнил так ярко, словно всё случилось вчера. Будто разом охватил его взором. Сам удивился. Очевидно, где-то в уголке памяти всё хранилось до поры до времени, поджидая нужной минуты.

На фото мне пять лет, и это моя первая рыбалка. За нашим огородом протекала мелководная тихая речка Орлик, густо заросшая по берегу крушиной и ольхой, кряжистыми вязами да корявыми вётлами, между которыми переплелись колючие травы. За этой непролазной стеной я ещё ни разу не бывал и однажды решил отправиться туда на рыбалку. Взрослые рыбаки сюда не ходили, пренебрегали мелюзгой, которая стремительными стайками плавала на виду у самой поверхности. Старшие предпочитали иные водоёмы, где рыба водилась крупная, – полноводная река Кёрша, глубокий Трубкин омут, Чистое и Лесное озёра.

У отца в ящике с инструментами я раздобыл обрывок суровой бечёвки, крепко, на несколько узлов привязал к ней крючок. Тонкая капроновая леска тогда была в дефиците. А вот крючок нашёл самый настоящий, блестящий, с неимоверно острым жалом. Мы обменивали их у старьёвщиков на куриные яйца, негодное тряпьё, металлолом, жёлтые мослы и кости домашних животных. Словом, на всё, что для «лохмотника» представляло хоть какую-нибудь ценность. Существовали раньше такие люди, которые в телеге ездили по деревням, собирали вторчермет.

В консервную банку я накопал навозных красных червей, крепко зажал в кулачке перочинный ножик, чтобы по дороге срезать удилище, и огородами, по стёжке, ступая подошвами босых ног по шелковистой горячей траве, рысью припустил к речке.

Миновав длинные борозды картошки, затем узкую полоску пойменного луга с росшими на нём жёлтыми цветочками калужницы и купальницы, вломился рыбачок-дебютант в чащу. С трудом пробрался через кустарники, до крови исцарапав кожу. И вот я на берегу.

Над тихой водой низко нависали плакучие ивы. В их тени плавали мальки, стремительно перемещаясь стайками то в одну, то в другую сторону. Чуть дальше на зеркальной поверхности неподвижно лежали большие лопушистые листья, среди которых сияли на солнце белоснежные лилии и жёлтые кубышки. Над головой заливисто пели птицы, невидимые в листьях крон. От воды тянуло свежестью, а с берега – сырой землёй.
При виде крошечных рыбок, плавающих от берега на расстоянии вытянутой руки, меня охватил азарт. Наспех срезав первую попавшую на глаза ветку, я быстро обстругал с неё листья, привязал к концу самодельного удилища бечёвку. Затем насадил извивающегося червяка на крючок, больно уколов палец, и нетерпеливо подбросил наживку к проплывавшей мимо стайке. Сверкнув серебряными искрами, мелюзга испуганно брызнула в разные стороны. Но не прошло и двух минут, как любопытные рыбки снова собрались вместе, принялись плавать вокруг шевелившегося червяка, с изумлением наблюдая за ним выпученными глазами.

Сквозь прозрачную толщу воды мне было видно, как рыбки, заметно шевеля губами, совещались о том, что им делать с этим непонятным существом. Через некоторое время среди них всё же нашлась самая отважная, которая резко схватила червяка. И хотя сам я был напуган не меньше неё, всё же успел подсечь рыбёшку и вытащить на берег. С волнением отцепив с крючка прохладное живое серебро, я вновь насадил наживку и поспешно забросил крючок в воду.

Моя самодельная детская снасть была без грузила и поплавка. Даже удивительно, что таким несовершенным орудием я смог поймать хоть какую-то рыбу. Иначе как чудом это не назовёшь. На речке я пробыл часа три-четыре. Очень много мелюзги срывалось, но пять плотвичек мне всё же удалось добыть. Как и подобает настоящему рыболову, я по-хозяйски просунул ветку с сучочком через жабры плотвичек и во весь дух понёсся домой, мелькая тёмными от постоянного соприкосновения с землёй пятками.

В это время из леса возвращался наш сосед дядя Валя Каратеев, проживавший в доме напротив. Он работал в школе учителем ботаники и зоологии, а его жена тётя Зина – учителем физики. Дядя Валя своими руками смастерил «фоторужьё» и теперь едва ли не каждый день бродил по лесу, фотографируя разных птичек и зверей. Он и меня сфоткал на память, отсоединив длинный ствол объектива.

С победным криком «Мама, папа!» я обежал двор – но там было пусто, родители ещё не вернулись с работы. На миг мелькнула шальная мысль самому зажечь керосинку и пожарить на сковороде рыбок. Но, приученный с пелёнок не играть с огнём, чтобы нечаянно не подпалить дом, я не решился ослушаться родителей. Однако и терпения дождаться их с работы у меня не хватило. Я развернулся и задами, путаясь в картофельной ботве, понёсся к крёстной, чей дом находился на соседней улице.

Крёстная тётя Аня доводилась моей маме родной сестрой. Она жила с тётей Надей, другой их сестрой. Аня была старше мамы на восемь лет, а Надя – на десять, вдобавок она уже два года как пребывала на пенсии «по горячей сетке». То есть годков им обеим было немало. Невеликие ростом, сухонькие, в движениях донельзя проворные, тётушки в своём огороде окучивали картошку. Это про таких в народе говорят – мол, бегучие, потому как всё они делали бегом.

Я промчался на зады мимо аккуратного небольшого бревенчатого домика, крашенного красной краской, с резными бело-голубыми наличниками.

– Крё-о-о-остная! Тётя А-а-а-ня! – орал я как оглашенный, вытягивая вверх руку со своим первым в жизни уловом. – Глядите, я рыбу поймал! Сам!
– Ты смотри-ка! – по-настоящему удивилась крёстная и тотчас похвалила, чтобы меня поддержать: – Ай да молодец! Вот что значит у парня руки золотые!
– Сейчас мы их быстренько с яичками пожарим, – радостно подхватила тётя Надя. – В самое время ты подоспел, племянничек дорогой. Будем полдничать.

Они оставили тяпки в борозде, обняли меня с двух сторон и повели в дом. Пока я отдыхал от перенесённого волнения, сидя на пороге, крёстная на скорую руку пожарила на керогазе крошечных плотвиц, залив их яйцами. Здесь же, в сенях, в уютной прохладе накрыли стол. От горячей, скворчащей сковороды валил густой пар, распространяя вокруг до того духмяный аромат, что у меня потекли слюнки. Там, собственно, и есть-то было нечего, но тётушки с аппетитом ели и нахваливали мой улов. Это сейчас я понимаю, что они создавали одну видимость, чтобы меня порадовать. А на самом деле похлебали немного постных щей да поели чуточку солянки, запив всё это яблочным компотом. Много ли надо двум одиноким, уже немолодым женщинам?

А вот одному мальчонке мелких рыбок хватило от пуза. Я с довольным видом похлопал себя по тугому животу ладошкой и, заторможенно мигая от чрезмерной сытости и одолевающего меня сна, произнёс:
– Как барабан! Вот это объелся!

Тётушки расстелили на лужке зимний тулуп ворсом вверх и предложили мужичку-рыбачку отдохнуть. Я вольно развалился на тёплом тулупе и быстро уснул. Мне снилось, что я поймал такую огромную щуку, что когда, пятясь задом, я двумя руками тянул клацающую зубами рыбищу домой, её хвост волочился по траве.