Это был тихий дачный посёлок на берегу реки Псковы, с маленькими домиками, раскрашенными в разные цвета. Если смотреть на него с соседнего холма, посёлок кажется совсем игрушечным, и хочется, как в детской игре, взять двумя пальцами и переставить домики с места на место, перемешать их, и вышло бы всё равно красиво. Потом, к неудовольствию дачников, в посёлке вырос похожий на сундук трёхэтажный особняк олигарха Куракина. И если бы кому-нибудь пришла мысль перенести особняк, ему пришлось бы сначала сбить его каблуком, как вросший камень, оставив посреди посёлка неопрятную яму.

А вскоре случилась и другая напасть. Было раннее утро, мокрое от росы, когда в посёлке появился незнакомый парень. Он двигался по дороге, а сбоку струисто бежала его тень – длинные, уходящие к горизонту ноги, увенчанные крохотным туловищем. И все дачники могли наблюдать, как сначала он прошёл с опущенной головой мимо домиков двух бывших учительниц, мельком взглянул на бревенчатый пятистенок прораба Михайлова и остановился, внимательно осмотрев особняк Куракина, после чего свернул в низину к заброшенному дому, и вскоре оттуда раздался стук отколачиваемых от дверей и окон досок.

Через три дня выяснилось, что незнакомца зовут Саня Кайлов, что он вор и только что вышел из колонии на свободу.

На самом деле Саня Кайлов не считал себя вором. Крал понемногу, по наводке приятеля Шило, но крал только на пропитание, когда заканчивались любимые пельмени. Пельмени Саня лепил сам, и когда вываливал их, отваренные, в большое блюдо, пельмени белозубо улыбались ему во весь рот, а он, улыбаясь в ответ сквозь пар, поливал их уксусом и маслом, перчил, добавлял сметану и горчицу.

В исправительно-трудовой колонии пельменей не было, зато по телевизору часто показывали передачи на тему «украл – иди в тюрьму», чтобы осуждённые помнили о неотвратимости наказания. Но телевизор в колонии был, наверное, сломанный, потому что показывали только оправдательные приговоры. Украл, к примеру, чиновник миллиард рублей – его оправдывают за недостаточностью улик, тяпнул олигарх два – освобождают по истечении срока давности, увёл следующий три миллиарда – дают три года условно. На экране телевизора олигарх очень каялся, только глаза сверкали весёлой насмешливостью.

– Ну, кошки драные, и дела. По условному году за каждый миллиард, – кипел Саня. – Получается, чем больше воруешь, тем меньше сидишь, ещё хорошо, что за мою кражонку не дали пожизненного срока.

Сам Саня попался на краже электросчётчиков. Работёнку со счётчиками ему устроил как раз этот гадёныш Шило.

– Дело лёгкое, без риска, – уговаривал он Саню, который в этот момент, ухнув пельмени в блюдо, улыбался сквозь пар. – А заработаешь хорошо, на пельмени хватит.

Саня согласился, но всё пошло наперекосяк. Сначала ему не понравился заказчик, коротко стриженный, вертлявый и настойчивый. Мутный какой-то – беспокоился Саня. Того и гляди не заплатит.

Но не о деньгах надо было думать, не о том, сколько пельменей он сможет слепить, а насторожиться. Саня Кайлов же только спросил:
– Много электросчётчиков надо?
– Заказ долгосрочный. Чем больше, тем лучше, – бойко ответил заказчик.

С этого времени для Сани началась ночная беспокойная жизнь, и она поначалу ему нравилась своей свободой и вольным одиночеством. Заходя в подъезд дома, он выключал свет, но не тьма окружала его, а призрачный, неверный, невесомый свет. Белые ночи стояли на улице, белые ночи вливались в окна. Движения Сани тоже становились лёгкими и невесомыми, как у водолаза, плывущего в светлых речных струях. И, поднимаясь и спускаясь по этажам, он, казалось, как водолаз, то всплывал наверх, то вновь погружался в неведомые глубины.

Не учёл Саня только одного – что помимо него не спали и кошки. В подъездах их было так много, что страшно наступить, и все они прониклись к делившему с ними ночную жизнь Кайлову доверием и любовью. Куда бы он ни пошёл, они шмыгали за ним и в самый напряжённый момент, когда он, подсвечивая себя фонариком, орудовал отвёрткой, волнисто тёрлись о ноги и ободряюще мурлыкали: «пра-ра-авильно всё делаешь, пра-ра-вильно».

Саня дёргался невпопад, ронял инструмент, наклоняясь, бился головой о щиток, но в конце концов смирился.

Кошки его и подвели. Спускаясь со сложенной в рюкзак добычей, он наступил-таки на чью-то лапу, и обиженная кошка завопила не на родном языке, а на английском: «Ва-а-ау!» Саня не то с испуга, не то от изумления, что животные, оказывается, знают иностранные языки, споткнулся и полетел вниз. Пока летел, пока вывалившиеся из рюкзака счётчики булыжниками скакали за ним по ступенькам, жильцы подъезда словно только и ждали у дверей кошачьего сигнала, вырвались из квартир, набросились на Саню, заломили руки. Кайлов, боясь, что побьют, не сопротивлялся.

Уже позднее в колонии он жалел, что не поинтересовался у заказчика, зачем ему нужны электросчётчики. Наверное, он там у себя их подкручивал, чтобы колёсики крутились в обратную сторону, – решил он.

После освобождения Саня Кайлов, не чиновник и не олигарх, договорился с собой больше не воровать. Он вспомнил, что в дачном посёлке у него остался построенный дедом домишко, и, чтобы не испытывать городских соблазнов, перебрался туда. Когда отколачивал доски с окон и двери, ему казалось, что дом, как и он, был в заключении и сегодня его выпускают на волю.

Появление Сани сначала не обрадовало дачников. Особенно испугались бывшие учительницы, но прораб Михайлов, человек ещё не старый, крепкий и решительный, успокоил их, сказав: «Зачем ему нужны голодёры и нищета? У воров свои правила: если красть, так миллиард».

Разговор состоялся у мостков на берегу Псковы.

– Мало Куракина, бандита этакого, так ещё вор на нашу голову свалился, – жаловались старушки. – Теперь хоть на улицу не выходи.
– Пускай Куракин не выходит, – заявил прораб насмешливо. Было видно, что он не боится ни олигархов, ни воров. – Вы заметили, как этот Кайлов посмотрел на его коттедж, когда проходил мимо? О-це-ни-ва-ю-ще! Присматривался, как бы половчее забраться и обнести.

От весёлого утреннего вида прораба осмелели и старушки.

– Давно пора Куракина обнести, – выдали они злодейскую надежду всех дачников. – Человека только нужного нет.
– Как нет? А Саня? Не огурцы же он приехал на грядках сажать.

Утверждение прораба, что Саня приехал обокрасть олигарха, пришлось дачникам по душе. В посёлке уже не могли говорить ни о чём другом, обсуждая две темы: много ли добра в особняке, и скоро ли новый сосед заберётся в куракинские покои.

Через неделю, которую Саня просидел дома безвылазно, к нему пришли гости – прораб Михайлов с двумя бывшими учительницами.

– Я вот давно хочу спросить, Александр, не боязно воровать-то, – заговорил он. – Риск-то большой… Да ты не обижайся, не обижайся, это я так… восхищаюсь тобой. Мы тут все восхищаемся.
– Я и не обижаюсь.
– Ну и правильно, молодец. Я это к тому, что больно ты для предстоящего дела худощав. Понятно, не с тёщиных блинов прибыл, а с казённых харчей, но мы поможем набрать форму, обращайся. Подкормим, не обеднеем. Огурцы на грядках идут, помидорки зреют.
– Молодая картошечка поспела, – поддержали прораба учительницы.

Михайлов одобрительно закивал головой.

– Вот я и говорю, для хорошего дела тебя надо подкормить. Хотя, с другой стороны, для дела, может, и худоба не помеха, если, к примеру, придётся в форточку лезть.

Прораб говорил так путано, что Саня ничего не понял.

– Да какое дело? – не выдержал он. – Зачем подкормить, в какую форточку лезть?
– Ладно-ладно, Саня, мы понимаем. Молчок, в общем.

Расходились гости уже в темноте, Саня отправился их провожать. Звёздное небо раскинулось над головой. Звёзд было так много, что из-за тесноты они сталкивали друг друга, и падшее светило, мгновенно вспыхнув, пропадало в глухом пространстве.

Проводив гостей, Саня возвращался и думал. Он действительно ничего не понял, но было приятно, что дачники приняли его за своего. В низине, куда он опустился, подходя к дому, воздух звенел от стрёкота кузнечиков, словно из травы, топорщась, поднялись и раскачивались в темноте тонкие дрожащие струны.

Единственный, кто не знал о грозившей опасности, был сам Куракин – приземистый мужчина с плоским лицом и прищуренными глазами. Он был занят своим любимым делом – сбором грибов.

Нынешним летом долго стояла засуха, грибы запаздывали. Но нетерпеливый Куракин додумался поливать грибницы, нанял в соседней деревне двух мужиков, которые, сгорбившись, таскали в оттянутых руках вёдра с водой. И грибы пошли – подберёзовики, даже белые, и по утрам посёлок с высоты холма оглашался криками олигарха, радовавшегося находке.

Занятый грибами, не заметил Куракин ни появления в посёлке Сани, ни связанного с этим появлением своего собственного падения.

Началось с того, что Саня начал представляться дачникам этаким благородным разбойником, народным мстителем, вроде Дубровского. Они уже стали смелее смотреть на Куракина и даже насмешничали, придумав ему прозвище.

Прозвище придумали, как ни странно, старушки-учительницы, увидев выходившего ранним утром из дома олигарха – важного, с заспанным лицом и особенно со сна крепко прищуренными глазами, делавшими его похожим на японца. Это сходство так поразило учительниц, что, прыская от смеха, они мгновенно сочинили историю о том, как в былые годы олигарх был не Куракиным, а японцем Куракино-сан. Прозвище прижилось. И теперь, завидев идущего в лес или из леса олигарха, дачники кланялись ему издали, по японскому обычаю сложив перед собой ладони, и кричали, сдерживая улыбку: «Доброе утро, добрый вечер, Куракино-сан, японский ты городовой».

Куракин смотрел непонимающе, и лицо его от того, что он чувствовал в приветствии подвох, делалось багровым и растерянным.

Если долго о чём-нибудь говорить, то и свершится. И кража свершилась. Обокрали, правда, не олигарха, а жившую по соседству старушку Полину Ивановну, готовившую еду по старинке в чугунках. Эти чугунки она потом развешивала сушиться на кольях забора, и в сумерках впечатлительные дачники шарахались в сторону, принимая забор за наступающую цепь пехоты в железных касках. И вот однажды утром чугунки исчезли.

Первым об этом узнал прораб Михайлов, когда колол дрова. Колол он давно, всё вокруг белело раскиданными поленьями, словно он стоял посреди раскрошившейся льдины и вот-вот должен уйти вниз – сначала ногами, затем туловищем, и последнее, что блеснёт наверху, – лезвие занесённого над головой топора. Услышав, как причитает в своём дворе Полина Ивановна, он сразу подумал: это Сани Кайлова работа.

– Сдвинулось дело с места, – радостно сообщал он дачникам. – Это Саня тренируется, набивает руку после отсидки. И как только ещё у кого-нибудь что-нибудь стянет, так сразу и примется за олигарха.

– У нас тянуть нечего, – открещивались дачники. – У тебя во дворе поленница берёзовых дров. Пусть на твоих дровах тренируется.

К вечеру прораб дошёл и до Кайлова. Саня, догадываясь, что в краже наверняка обвинят его и уже никогда не будет ему в посёлке доверия, сидел дома. Увидев радостного прораба, он подумал было, что чугунки нашлись, но Михайлов, как и в первый раз, понёс какую-то околесицу про тяжёлую воровскую долю. Про необходимость тренироваться, чтобы не потерять мастерства. А потом прораб неожиданно предложил:
– У меня во дворе поленница дров наколота. Ночью, когда спать буду, хочешь стянуть половину – разрешаю. Потом только верни.

– Да вы что здесь, с ума посходили! – вскипел Кайлов. – Решили, что я ваши чугунки увёл. Хорошее дело. На что они мне сдались, ты подумай? Я пельмени в кастрюле варю.
– Так-то оно так, – сомневался Михайлов. – Только и ты пойми, кто-то их украл. Не Куракин же украл.

– А вот тут в точку попал. Куракин как раз и украл, не сомневайся. У них, у олигархов, колёсики в голове, как у электросчётчиков, в обратную сторону крутятся, им всё равно, что красть – миллиард или чугунки у старух.

После этого случая, словно колёсики и правда закрутились в обратную сторону, у Куракина начались неприятности. Сначала сбежала жена, молодая женщина. Ей надоело в отсутствие домработницы по полгода сидеть в лесу, варить, жарить, солить и сушить грибы. Однажды она рассерженно сказала: «Я тебе не кухарка, Куракино-сан, поищи себе другую дуру», – и сбежала.

– Это ерунда, – бодрился Куракин, – поищем другую дуру.

Дальше уже была не ерунда. Как-то вечером подъехала к особняку машина с надписью на борту «Полиция», и, хотя олигарх сопротивлялся и кричал: «Что вы делаете, японские вы городовые!» – посадили в неё вернувшегося из леса Куракина прямо с полными корзинами грибов. Весной состоялся суд, на котором Куракина за хищение в особо крупных размерах осудили на много лет.

Ходившие на суд дачники были довольны и потом долго обсуждали, сколько миллиардов украл Куракино-сан. Саня сердился на непонятливость дачников и каждый раз, встречая в посёлке прораба Михайлова или стареньких учительниц, останавливал их.

– Какие такие крупные хищения? Сегодня за миллиарды не сажают. А попался ваш Куракин на краже чугунков, – убеждал он. – И это Куракин, а не я виноват перед Полиной Ивановной.

Саня говорил так убедительно, что, пока говорил, ему верили. Потом Саня шёл дальше, и в нём всё копился и копился к олигархам праведный гнев.