Бойкот и шоу Малахова

Почти с каждой моей картиной связана какая-нибудь история. Начиная с первой, написанной после окончания института, – «Казнь народовольцев». Теперь она висит в Третьяковке на Крымском валу.

В 1972 году я получила за неё премию Московского комсомола, и, представьте, со мной перестали разговаривать коллеги! Я этой премией оказалась как бы запятнанной. В то время художники отворачивались от того, кто творил на революционные темы. Я же писала картину в мастерской Академии и не думала, что эта работа когда-нибудь увидит свет. Писала просто потому, что хотела это писать. Собирала материал, копалась в архивах, специально ездила в Ленинград, чтобы узнать названия улиц, по которым двигался кортеж к месту казни. Работала честно. А в результате заработала бойкот…

А ещё с одной моей работой – фанерными фигурами – произошла просто мистическая история. Случилось всё лет двадцать назад. Позвонили мне люди из команды Андрея Малахова ток-шоу «Большая стирка» и попросили привезти к ним в студию одну из моих фанерных фигур.

За несколько лет до этого они выставлялись в Манеже, перед которым я тогда поставила большой фанерный монумент «Рабочая и крестьянин», парафраз работы Мухиной: девушка-проститутка и мужик в телогрейке с бутылкой в кармане. После закрытия выставки эта пара легла в запасники Манежа. Так вот, «рабочую» и попросили привезти на съёмку. Объяснили: эфир будет посвящён тяжёлой женской доле, что-то такое, якобы будут присутствовать родственники Клары Цеткин и Розы Люксембург.

Я недоумевала, но согласилась.

Причём телевизионщики заодно перевезли из Манежа в Останкино и «крестьянина», дуэт не разлучили. И вот сижу я, значит, на передаче, рядом – жена китайского посла, ещё какие-то люди. Малахов спрашивает у присутствующих: «Как вы себе представляете памятник современной российской женщине?»

Народ оживился. Кто-то говорит – «с ружьём», кто-то – «с авоськой». Малахов: «А между прочим, художник Татьяна Назаренко уже сделала такой памятник. Честь открыть его предоставляется внучкам Клары Цеткин и Розы Люксембург!»

Тут я замечаю, что в первом ряду встрепенулись две старушки в оренбургских пуховых платках. Думаю – какие внучки, откуда? А они, между тем, направились к сцене, зал взволнованно захлопал, барабанщики забили в барабаны.

Мне показалось, что с моей «рабочей» как-то очень долго эти якобы «внучки» сдёргивали белое покрывало. Наконец оно упало, и над всей этой компанией воспарила моя девушка в сетчатых чулках. Зал зааплодировал. Жена китайского посла наклонилась к моему уху и на плохом русском спросила: «А что, в России есть проститутки?» Сразу поняла, что за «памятник»…

В общем, получила я от передачи ярчайшие впечатления. Потом телевизионщики в целости доставили «Рабочую и крестьянина» в мою мастерскую на Масловке. А буквально через две недели сгорел Манеж. В огне погибли три моих хороших живописных работы. А эта пара благодаря ток-шоу уцелела.

По высокой траве с Кайдановским

Я с нежностью вспоминаю наши посиделки в конце 70-х. В те годы я стала обладательницей квартиры в Брюсовом переулке, и у меня на новоселье играл Шандор Каллош, замечательный композитор, были поэты, певцы и певицы. Впрочем, тогда и помимо встреч в квартирах и мастерских интересно проводили время. Горком комсомола устраивал в Красной Пахре, в доме отдыха, вечера, на которые приглашали молодых людей разных творческих профессий. Там я познакомилась с режиссёром Ларисой Шепитько, музыкантами Таней Гринденко и Гидоном Кремером, с Васей Лановым… Обрела друзей на всю жизнь. Мы общались, читали стихи, пели песни. О, это было такое быстрое, лёгкое, весёлое время! Вот говорят – застойное, ещё употребляют какие-то эпитеты, мне так странно это слышать.

Однажды мы, художники, устроили на Пахре шутейную свадьбу. В роли невесты выступала я, а в роли жениха – художник из авангардистов, Дробицкий. Мы все были почему-то в простынях. Ну, я понятно – так, возможно, изображалось моё свадебное платье. Но почему в простыни обрядились и гости, сейчас уже не припомню. На столах, естественно, стояли алкоголь и всё сопутствующее. Нам с женихом кричали «горько», народ горланил весёлые песни – всё как полагается. И тут открывается дверь…

Оказывается, в горкоме комсомола решили как раз в тот вечер пройтись по всем этим литераторам, композиторам и художникам, посмотреть, чем они занимаются на Пахре. И вошедшие комсомольские руководители застукали нас за всем этим действом!

И что же мы услышали? Не поверите, они сказали: «Вот настоящие ребята, какой у них замечательный коллектив, как они здесь дружно и интересно живут! Не то что писатели, которые спят, уткнувшись в подушки, не то что кинематографисты, которые доспорились до того, что подрались. Художники – вот наша надежда и опора!»

Потом состоялся разбор полётов, и нашу свадебку представили всей публике дома отдыха как образец поведения. А мы были просто молодые, пьяные и весёлые.

Сейчас подумалось: а ведь воспоминания о том времени, о тех людях – мои единственные сокровища, накопленные за жизнь.

Помню, приходила я в гости к Боре Мессереру и Белле Ахмадулиной, а к ним заглядывал на огонёк Булат Окуджава, который жил в том же доме. Конечно, он брал гитару… Естественно, я и Высоцкого слышала. И видела Владимира Семёновича в разных ситуациях. Видела, например, как однажды после концерта он собирал деньги. В большую сумку укладывал пачки. И, признаюсь, некий флёр романтики, который присутствовал у меня в отношении него, улетучился. Хотя я очень любила и люблю многие его вещи.

Знаете, иногда не надо заходить за кулисы. Бывает, что кулисы – это нечто волшебное, а бывает – нечто ужасное. Вот лучше бы я не видела закулисье Театра на Таганке, когда оттуда уходил Любимов. Я же оформляла один из его спектаклей, и Юрий Петрович приглашал меня на второй. По моей вине тогда не сложилось. Впечатление от того закулисья было ужасным – склоки, сплетни, злые лица…

Самые популярные места наших встреч в Москве – Дом кино и Дом композиторов. Было ещё одно памятное место – мастерская художника Никиты Владимирского. Мы часто там собирались и тоже спорили, читали стихи, пели песни. Никита великолепно играл на гитаре. Очень многие наши путешествия и похождения того времени связаны с ним, его компанией, в которую, например, входил Александр Кайдановский. У нас с Сашей была лёгкая влюблённость. Во всяком случае, мне так казалось. Однажды на даче наших общих друзей мы катались на лошадях. Ах, какой чудный был день!

Ехали мы с ним по какой-то небывалой в тех местах высокой траве – как в кино! Казалось, мы где-то в глухой тайге. Лучи солнца пробивались сквозь листву деревьев. И я: «Саша, как же это красиво! Как здорово вот так ехать вдвоём. Как я тебе завидую – у тебя съёмки в таких удивительных местах!» Он тогда как раз снимался в фильме «Пропавшая экспедиция» вместе с Евгенией Симоновой, где они от кого-то скрываются в тайге, действие происходит после революции. А он мне в ответ: «Как я всё это ненавижу! Эту грязь, этот пот лошадиный. Всю эту пыль. Так ненавижу!»

Помню, я тогда просто оцепенела от несовпадения моих и его чувств. Я-то думала, что мы испытываем одно и то же!

Париж и Гурченко

С Люсенькой – вот не могу её по-другому называть! – мы познакомились, когда в числе «Лучших женщин России» оказались в Париже. Совершенно потрясающая она была, чрезвычайно настоящая. Что касается «Лучших женщин», то во Францию тогда отправился целый коллектив, человек десять. Помню Галину Старовойтову, каких-то профессоров… Творческую часть представляли мы с Люсей и журналистка Лена Березовская. Нас принимал у себя в гостях Жак Ширак, который тогда был ещё не президентом, а мэром Парижа.

И вот в этой поездке с нами приключилась совершенно изумительная история. Мы втроём – творческая часть делегации – пошли на Монмартр, где встретили двух русских художников, которые были совершенно потрясены. Один – тем, что видит Гурченко, другой – тем, что видит Таню Назаренко. Дело в том, что где-то за месяц до поездки я шла по Арбату, и этот художник предложил сделать мой портрет, а я ему: «Давайте лучше я сделаю ваш, я тоже художник». Он так нехотя и с иронией во взгляде дал мне свой альбом, и я быстро нарисовала то, что обещала. Он офигел: «Вы кто?» – «Я – Таня Назаренко».

И вот представьте, этого парня я встречаю на Монмартре! Конечно, я тоже была ошеломлена – как он там оказался? А парень собрал всех находившихся поблизости художников, тоже русских, криком: «Смотрите, Таня, Таня Назаренко! Ой, да здесь ещё Гурченко! С ума сойти!» Все сбежались, было очень весело.

Мы ещё выпили с этими художниками какого-то вина. Потом ушли от них и стали по лестницам спускаться вниз с Монмартра, вышли на довольно широкую дорожку, идём втроём. И тут мимо нас проносятся бегом два парня и выхватывают у Лены Березовской сумочку. В ней, надо сказать, ничего, кроме советского паспорта, не было, но он-то главная ценность! Лена: «Ах! Ох!» Я бегу за этими парнями с криком: «Стойте! Мерзавцы! Сволочи!» Ору на русском, совершенно забыв, что я в Париже.
Бегу-бегу, и мне кажется, что вот-вот их поймаю. И вдруг понимаю, что бегу-то я одна, и если сейчас эти парни остановятся, развернутся – я буду, как в кино, лежать с пробитой головой! В общем, погоню я прекратила и вернулась назад.

На месте преступления обнаружила только рыдающую Лену. Вдруг вижу – Люся спускается по лестнице, и за ней толпа художников – те двое и ещё какие-то. То есть она на своих высоченных каблуках взлетела на площадь Монмартра и сообщила нашим новым знакомым, что с нами произошла такая вот пренеприятная штука.

Художники активно помогали, вызвали полицию, то, сё… Самое ужасное, что через день нам предстояло улетать. А паспорта нет. Но к вылету паспорт принесли. Полиция. Воры просто выбросили сумочку, оказавшуюся для них пустышкой.

У нас с Люсей был общий номер в отеле, одна на двоих большая супружеская кровать. И вот вечер накануне нашего отбытия на Родину. Люся уже намазала кремом своё личико, накрутила бигуди и готовилась залечь спать. Тут стук в дверь, меня вызывают в коридор. Наши товарки, члены делегации, прислали свою представительницу, которая сказала: «Тань, мы вот собрались, у нас есть чем отметить отъезд, мы бы так хотели, чтобы ты и Людмила Марковна пришли». Я говорю: «Вообще-то она уже бигуди накрутила и кремом намазалась. Но сейчас спрошу».

Возвращаюсь: «Люсь, там девушки спрашивают. У них стол накрыт, и они очень хотят, чтобы мы присоединились к ним». – «Конечно!» И она, не снимая эти бигуди, в халатике, отправилась к «девушкам». И получился дивный девичник. Люся замечательно рассказывала истории, все хохотали. Это был самый весёлый вечер из всех, проведённых тогда во Франции.

И Белла – как лесная фея

С Беллой мы не дружили тесно, но много раз пересекались. Например, я приезжала в Ферапонтово. В то время у них с Борей (художник Борис Мессерер, муж Ахмадулиной. – Ред.) был дом рядом с монастырём. Мы бродили с ней в прозрачной воде одного из тамошних озёр, из воды прыгали рыбы. Что-то, помню, мы ещё вылавливали, может, раков. Камушки я собрала, чтобы потом, как Дионисий, растереть в крошку и сделать из них краску – развести водой и написать фреску. Эти камни у меня до сих пор лежат в мастерской.

Потом мы отдыхали вместе с ней в разных домах творчества. Опять же, в Красной Пахре. Зимой. Я приехала с сыном, и мы катались на санках. У меня даже есть стихи Беллы, посвящённые сыну. «Помнишь ли, Санька, как мы катались – то вверх, то вниз, а мне казалось, что только вверх…» Там была такая дорога – горкой, накатанная машинами, с неё мы и съезжали. Делали это поздно вечером, надеясь, что машин уже не будет, но всякое могло случиться! И мы с Сашенькой и Беллой уносились в далёкую даль, не зная, вернёмся ли.

В Нью-Йорке мы ходили к моим друзьям-художникам. Когда Белла появлялась в ресторане «Русский самовар», тут же сбегался весь творческий народ – слушать её стихи. С ней было очень-очень легко. Мы болтали о каких-то самых обыкновенных вещах и столько хохотали! Она говорила, что восхищается мной, хотя видела-то, наверное, одну-две мои работы, однако поднимала глаза к небу – и: «Танька, ты гений!» А я: «Белла, это ты гений!»

Помню, как праздновался юбилей Беллы в Художественном театре. Она была совершенно фантастическая. Там был задник – будто зелёный лес, и вот из этого леса появлялась она в шляпе и каком-то тёмно-зелёном переливающемся платье. Как лесная фея. Это было так красиво! И я выходила на эту сцену и дарила ей свою картину…

Последний раз мы могли душевно пообщаться на встрече Нового года. Нас, меня и мужа, позвали в гости писатель Женя Попов и его жена Света. Женя говорил: «Представляешь, как будет замечательно – придут Боря с Беллой, они, правда, как всегда, быстро уйдут, но мы-то останемся!» А мы с мужем тогда только-только въехали в новую квартиру, к нам в новогоднюю ночь должен был прийти один музыкант, и я решила, что лучше остаться дома. И до сих пор сожалею об этом решении, потому что это был последний Новый год Беллы…