– Анастасия Рюриковна, вы не интересовались у отца, откуда у него такое не типичное для советского времени имя – Рюрик?
– Насколько я знаю, папа спрашивал об этом родителей. Те ответили, что им просто понравилось имя. «Когда ты родился, мы на тебя посмотрели и поняли, что у нас родился Рюрик».

– В последнее время в интернете многие обсуждают ваш вес.
– Пусть обсуждают. Вес у меня, как видите, абсолютно соответствует моим росту, возрасту и здоровью.

– Вижу. Однако не смущает ли вас эта дискуссия?
– Значит, этим людям больше нечего делать. Я, например, лучше почитала бы интересную книгу, сходила в музей. Да, я принимала лекарства, которые стали причиной лишнего веса. Потом мне назначили другие препараты, от которых быстро похудела. И тогда стали говорить: наверное, Мельникова умирает, она при смерти. Послушайте, этим людям всё не нравится! Но я и не должна всем нравиться. В юности, когда я переживала по поводу чужого осуждения, мудрая мама говорила: «Настенька, если на тебя обидимся я, твои братья или люди, чьё мнение для тебя важно, – то из-за этого стоит переживать. Но если ты даже не знаешь человека, который что-то не так сказал, то зачем?»

У меня физически нет времени читать, что обо мне пишут, и уж тем более отвечать. Лучше приготовлю какую-нибудь вкусную изысканную еду. Мне нравится не только готовить, но и красиво подавать, угощать любимых людей. Да и вообще, есть чему посвятить время. Мой ребёнок сейчас получает второе высшее образование, и, если она задаёт вопросы, я должна суметь ответить. Когда дочь училась в театральном, то было проще. Но теперь она в Академии художеств, и отвечать стало сложнее, для этого мне надо больше читать.

Мне интересно, чем интересуются дочь и её поколение. (Мария Мельникова родилась в 2002 году. – Ред.) У нас барная стойка между кухней и столовой. Когда собираются её однокурсники, я режу салат и слушаю, о чём они говорят. Они задают вопросы, и на некоторые я не могу ответить. Это побуждает почитать то, что они обсуждают. Согласитесь, уж точно лучше, чем читать пакости о себе. Да и дочь говорит: «Мама, я запрещаю тебе читать эти отзывы».

– Вы понимаете, о чём говорят её ровесники?
– Даже иногда спорю с ними. Например, они спросили: почему я считаю, что на сцене не надо раздеваться. Они полагают, что это помогает передать эмоцию, страсть.

– И что вы ответили?
– «Деточка, я четыре года училась в том же театральном институте, что и вы. И нас учили передавать страсть, не раздеваясь».



– Но ведь есть пример: в известном петербургском театре актёры раздеваются догола.
– Раздеваются, но мне это не нравится, в эти моменты опускаю глаза. Мне неловко, некомфортно. Я не говорю, что права, просто высказываю свою точку зрения. Мне не хочется отвлекаться от сути пьесы. Чтобы рассматривать тела, можно отправиться в Эрмитаж и Русский музей. Есть фильмы и спектакли, где без таких сцен не обойтись, но эротика должна быть художественно оправдана, а не становиться самоцелью.

– В советском кино было так: они целуются, падают в траву, а потом у них появляются дети.
– Нормальные люди знают, что происходит между этими событиями. В фильмах важнее глаза актёров, а не наличие на них одежды.

– Дочь пошла по вашим стопам. Не боитесь, вдруг у неё не получится?
– Она у меня умная, хорошая девочка. Верю, что всё у неё получится. Она служит в Театре музыкальной комедии и играет в трёх антрепризах.

– Поёт?
– Да. Пока у неё небольшие роли в мюзиклах. Научилась петь в оперетте. Педагоги считают, и я с ними согласна, что она должна выбрать – или оперетта, или мюзикл. А она прислушивается к профессионалам.

– У вас большая фильмография, но для большинства вы были и остаётесь Абдуловой из сериала. Не обидно?
– Нет. Абдулова дала всё, что у меня есть. Во многие фильмы потом приглашали только потому, что видели в «Улицах разбитых фонарей». Если бы не эта роль, то не было бы у меня ни театральных работ, ни фестивалей, ни концертов. Лёше Нилову друзья однажды сказали: «Это уже невозможно. Приходим домой, включаем утюг, а там – опять вы, менты». Да, мы часто появлялись на телеэкране. Но, простите за банальность, эта работа давала нам заработок. В театре я служу для души. Театральной зарплаты не хватает на жизнь. Актёры живут за счёт съёмок, антрепризных спектаклей, озвучения, ведения концертов и корпоративов.

– Но столько лет тянуть лямку…
– Это не лямка, это любимая работа. Двадцать лет в кино и тридцать лет в театре.

– Не устали?
– Когда меня об этом спрашивают, отвечаю: сами попробуйте сделать так, чтобы зрители продолжали смотреть на вас двадцать лет. И ведь серии снимали разные режиссёры! Некоторые из них говорили: «Вы тут какой-то мусор до меня снимали, а вот теперь будет настоящее кино». И у нас разгорались споры, ведь характер персонажа не может резко поменяться за одну серию.

– Правда, что актёры сериала до сих пор дружат и встречаются?
– Да, дружим.

– Это редкость в вашей среде, не так ли?
– Не знаю. Теперь мы видимся нечасто, хотя привыкли встречаться каждый день на съёмках. Никогда не забуду, как Лёша Нилов приходил на площадку и говорил: «Доброе утро, семья!» Потому что действительно возникало ощущение семьи.

– Уже несколько лет вы депутат Заксобрания Петербурга. Зачем вам это понадобилось? Насколько сложный стоял выбор – творчество или политика?
– Выбирать не пришлось, я совмещаю две профессии. Сама я в городской парламент не рвалась. Поначалу просто согласилась помочь на выборах, но оказалась в тройке лидеров и поняла, что люди мне доверяют. Поэтому пошла совершенно искренне. Меня так воспитали: настоящая принцесса – не та, что сидит на троне, опускает глазки и вежливо кланяется. Настоящая принцесса умеет сохранять благородство в любых условиях. Например, дочери Николая Второго, которые во время войны работали медсёстрами в госпитале. Или Елизавета Вторая, она тоже во время войны записалась в армию.

Так вот, государство когда-то поддержало меня в сложной ситуации. Я жила в разрушенной квартире, ждала Машеньку и работала круглые сутки. И тогда государство дало мне возможность чувствовать себя полноценной, самодостаточной личностью, заработать на квартиру и машину. А когда родился ребёнок, именно моя страна дала ей образование, следила за её здоровьем. Поэтому, когда ко мне обратились с просьбой помочь в предвыборной кампании, я подумала, что надо уметь отдавать моральные долги. Я никогда не обманывала, отвечу за каждое своё слово, потому люди мне верят.

Во время предвыборной кампании кандидатов строго контролируют. Все эти три месяца до выборов я с утра до вечера ездила по предприятиям, заводам, больницам. Агитировала? Нет. Я рассказывала, как живу. Говорила, что думаю, как представляю себе ситуацию. Когда меня спросили, что я собираюсь делать, то ответила: как обычно – любить. Я вообще считаю, что миром правит любовь, а если человек любит, то Бог подскажет ему пути решения.

– Депутат должен любить?
– Конечно.

– Кого?
– Людей, которые приходят к нему за помощью. У меня папа так относился к своим пациентам.

– Он был доктором, а вы депутат.
– С моральной точки зрения одно и то же. Когда ко мне приходят на приём и рассказывают о своей боли – как себя вести? Как врач. Помочь по возможности. А если бессильна, то хотя бы знаю – я сделала всё, что могла.

– Вы столько лет в политике и много наблюдали за коллегами. Как они вам с актёрской точки зрения?
– Всё индивидуально. Вот Жириновский был гениальным актёром. Безумно обаятельным, образованным, интересным. До сих пор вспоминаю, как однажды перед телевизионными съёмками мы с коллегами слушали его рассказы. У меня было ощущение, что он общается только с нами, не замечая других гостей. Но как только в зале началась съёмка, он тут же изменился – «полетели» руки, речь стала совсем другой. В одну секунду стал совершенно другим человеком.

– Сегодняшняя одинаковость депутатов не пугает вас?
– Нет, потому что они все разные. На одном заседании мне сказали: «Эти ваши театральные интриги…» Я тут же ответила: «Кино, цирк, зоопарк, «маппет-шоу», всё вместе взятое – ничто по сравнению с тем, что иногда происходит в нашем парламенте. Оставьте мой театр в покое. Разве вы не видите, что здесь творится за кулисами?» Коллега захохотал.



– А что там такого творится?
– Театр «отдыхает» на фоне того, что устраивают некоторые депутаты. Как-то раз один из них на меня налетел. Дескать, какое я имела право выйти на комиссию с предложением по вопросу, который якобы только он имеет право ставить. Я привыкла, что мальчики защищают девочек, удивилась реакции и пошла работать дальше. И знаете, чем всё кончилось? Через две недели он попросил меня стать соавтором этого законопроекта.

– Вы заняты в спектаклях театра имени Комиссаржевской, где до сих пор служите. Каково переключаться на творчество после заседаний парламента?
– Вы как в воду глядите с этим вопросом. В театре знают, что в среду у меня заседание, и никогда не ставят мои спектакли на этот день. Когда у меня съёмки или спектакль, я не появляюсь в ЗакСе, иначе будете навещать меня в сумасшедшем доме. Это уже похоже на шизофрению, если в один день совмещать работу в парламенте и актёрство. В театре я играю в спектакле по пьесе Ибсена «Привидения». Очень сложная, эмоциональная пьеса. Расписание спектаклей обычно составляется заранее, месяца за три. И вот внезапно узнаю, что из-за непредвиденной ситуации заседание ЗакСа переносится со среды на четверг, а у меня спектакль. Причём все билеты проданы, и если не выйду на сцену, получится скандал.

– Какой выход из положения нашли?
– Написала заявление председателю, попросила разрешения пропустить заседание, он отпустил.

– В последнее время всё активнее обсуждается необходимость закона о домашнем насилии. Вы поддержали бы такой законопроект?
– Смотря как он будет составлен. У меня иногда волосы дыбом встают от прочтения некоторых законопроектов, не понимаю, как можно такое писать. А недавно узнала статистику самоубийств среди подростков, и выяснилось, что в большом количестве случаев с этими ребятами работали психологи! Ведь многие «специалисты» оканчивают трёхмесячные курсы и устраиваются работать в образовательные учреждения. А некоторые вообще учатся онлайн. И как они могут работать с детьми? Мы стали разрабатывать закон о психологах, но, оказывается, похожий уже разработан в Государственной думе. В нём предусмотрено то же, что предлагали мы.

– Но даже официальная статистика поражает количеством жертв домашнего насилия.
– Поэтому я говорю, что такой закон нужен. С подобным нужно бороться. Но сначала следует ознакомиться с проектом, вдруг это окажется некая коммерческая история.

– Сегодня власть как никогда опекает молодое поколение. Как вы считаете, молодёжь ценит эту заботу?
– Мы недооцениваем молодых. Я часто встречаюсь с ребятами по разным вопросам. Они замечательные. Хорошо, когда рядом есть нормальные педагоги и наставники, которые направляют их в нужное русло. Но есть и другая молодёжь.

Недавно поссорилась с ребятами, которые рисовали граффити на заборе около стасовских Конюшен. Я не против граффити, я – за. Но для этого есть новые районы. Зачем уродовать исторический центр? Спрашиваю их: «Сами уйдёте, или полицию позвать?» Не поняли. Вызвала полицию. Пока те приехали, они убежали, а потом вернулись и снова стали рисовать свои буквы. Так длилось несколько ночей. Однажды возвращалась с работы поздно, решила поговорить. Они, видимо, уже поняли мой характер, стали беседовать. Правда, сначала нагрубили. «Вам что, жалко? Ну приедет полиция, заплатим штраф пятьсот рублей и будем дальше рисовать». Я попросила не кричать: «Половина третьего ночи, люди спят, им на работу». И объяснила, что их рисунки не нравятся жителям района и гостям города. Давайте ещё на самокатах по Эрмитажу кататься. Не надо разрушать то, что для нас сохранили.

– И какая реакция?
– Они сказали, что я придурочная, и пошли дальше рисовать. В общем, позвонила домоуправу, и забор закрасили серым цветом. Вот я не могу понять, если ночами подростки не спят и рисуют – значит, днём отсыпаются? То есть не работают и не учатся? Это же тунеядцы!



– Но сейчас нет такого понятия.
– Мне кажется, если человек ничего не делает, то он тунеядец.

Скоро мы будем принимать закон о граффити. Я предложила увеличить штрафы: первый раз поймали – заплати пять тысяч, второй – десять тысяч, а если поймают снова, то виновный будет мести улицы. В этом я человек жёсткий.

– Простите, может, вторгаюсь в частную жизнь, но каково было воспитывать дочь без отца?
– «В доме мой ребёнок, как и я в своём, дышал не воздухом, а любовью», –говорил декабрист Волконский. Моя дочь тоже была окружена любовью. У меня два родных брата, и ей хватало мужского внимания. Она могла задавать им вопросы. Одной растить ребёнка – не трагедия. Так сложилась жизнь: некоторые пары живут вместе, другие расходятся. Я всегда говорила дочери, что это не моя вина и не моё решение. Она это знает. Так что растить без отца – сложно, но не смертельно. Вырос нормальный полноценный человек.

– В своих интервью вы часто рассказываете, как расселяли одиннадцатикомнатную коммуналку, в которой потом поселились.
– Из одиннадцати комнат получилось четыре. Всего двести метров.

– Хозяйки, наверное, удивятся: как же вы там полы моете?
– Элементарно. При той технике, которая есть сегодня – пылесосы, швабры, моющие средства, – это не сложно. Когда у меня физически не было возможности из-за частых съёмок, приходила помощница. А когда сидела без работы, всё делала сама и не видела в этом проблемы. Но, кажется, у меня лучше получается играть на сцене, чем мыть полы. Вымыть их может, в принципе, любой, а играть – нет. Так что лучше буду играть, заработаю и заплачу тому, кто моет лучше меня.