Мой двоюродный брат Володя умер в понедельник, 25 марта. Ему было чуть за шестьдесят. Ещё крепкий мужик, ни на что не жаловался, ничем не болел, поэтому новость о его уходе всех ошеломила. Ещё утром мы обсуждали с ним по телефону теракт в «Крокус-сити», охали, возмущались… А днём он собрался на дачу поправить покосившиеся за зиму ворота и зачем-то решил проведать родню на кладбище. Так и сказал жене: всё равно по пути. Хотя что делать на кладбище в эту пору, среди сугробов?

Соседка его видела, когда он возвращался с кладбища, – усы и борода заиндевели от мороза. Брёл тяжело, с одышкой, – видимо, пришлось бороздить снежные поля. Судя по всему, они его и погубили.

Пришёл Вовка домой, разделся и вдруг захрипел. Жена бросилась к нему, уложила на диван, принесла воды, но он не смог выпить, губы дрожали. Нина тут же набрала номер неотложки, но было слишком поздно. Володя прожил ещё всего четыре минуты. Перед смертью лицо сильно порозовело. Приехавшей бригаде медиков пришлось лишь диагностировать смерть. Сказали, что оторвался тромб. Позднее выяснилось, что Володя скончался из-за острой сердечной недостаточности.

– Пока мы занимались подготовкой к похоронам, я попросила сына сходить на кладбище, – рассказывала Нина. – Мол, посмотри, проедут ли туда машины, возможно, дорогу придётся чистить, там сугробы высоченные. Он сходил, вернулся с квадратными глазами. Говорит: «Мам, проехать можно, но наш участок батя перед смертью зачем-то полностью очистил от снега. Не только бабушкину и дедушкину могилу, но и всё вокруг. Словно чувствовал, что ему туда самому скоро лечь придётся.

Но на этом странности не закончились.

На похоронах все плакали. Вовка в гробу выглядел как живой, словно не умер, а просто уснул. Конечно, это могло быть просто хорошей работой специалистов, которые занимаются посмертным гримом, но всё равно мы удивились. Выражение лица ведь не подделаешь.

Двое землекопов ожидали с лопатами у вырытой ямы. Там хороший участок – не пустынное поле из памятников и крестов, а лесок, вокруг сосны и ели. Вовке будет хорошо лежать рядом с отцом и матерью под птичий гомон и шум веток. И вот тогда я стал свидетелем зрелища, которого ещё никогда не видел.

Когда Володю понесли к месту последнего упокоения, на ближайшую к участку сосну сел ворон. Огромный и чёрный как смоль. Сел и внимательно смотрит вниз, время от времени грает – да громко так. Тётя Соня даже перекрестилась: «Это Вовкина душа с нами прощается».

Вдруг к нему подлетает второй ворон, поменьше. Попытался было сесть на соседнюю ветку, но первый ворон захлопал крыльями, прогнал его. А тот летает вокруг и не хочет сдаваться, хотя, казалось бы, вокруг столько деревьев, садись на любую ветку. А ему именно та ветка почему-то приглянулась. Первому надоело бороться за насиженное место, и он тоже взмыл вверх. Летают они, кружат над могилой, «курлыкают». Первый ворон прогоняет второго, а тот не уступает.

Минуты три продолжалась битва, но затем обе птицы сели на «ветку раздора» – видимо, старый ворон сдался. Посидели, подождали, пока землекопы засыпали гроб, затем как по команде вспорхнули и улетели вместе. Помню, меня такое поразило: и чего тогда спорили? Зачем нужно было драться за это место?

Конечно, я, как и тётя Соня, подумал, что это Вовкина душа кружилась над нами. Да и поведение птиц казалось каким-то неправильным, нестандартным. Но что за второй ворон? Какой-то знак? Или Вовкин провожатый в лучший мир?

Вдова рассказывала, что первую неделю Вова снился ей дважды. Впервые пришёл на третий день после похорон. Такой улыбающийся, светлый, каким и был при жизни. Глаза лучатся от счастья, домашнего тепла и уюта, который он создал своими руками.

– А я почему-то во сне знаю, что Володи больше нет, – вспоминала Нина. – Плачу и спрашиваю: ну как ты там? А он ни слова не говорит, только улыбается. Но потом что-то попытался сказать, однако очень тихо, я ничего не расслышала. Переспрашиваю: «Что ты мне сказал?» А он прикладывает палец к губам, мотает головой: мол, извини, не могу. И на этом месте я проснулась. Поплакала, конечно, такой он был во сне счастливый!
– А второй сон?
– Второй раз приснился через неделю после похорон, – рассказывает вдова. – Пришёл какой-то худой, осунувшийся. И насупленный, будто чем-то недовольный. Бледный-бледный, словно только что из больницы вернулся. Глазами недобро так зыркает. И снова не говорит ни слова. Я ещё подумала: может, голодный? Накрыла стол, поставила бутылку, наливаю ему стопку, а он разозлился и смахнул всё со стола. Думаю: чего такой злой? Может, курить хочет? При жизни по паре пачек в день высаживал, а то и больше. Открываю шкаф, где у него сигареты лежали, достаю пачку, протягиваю. А он как вышибет её из моей руки! Тут я проснулась. Никак не могла понять, к чему он приснился. А главное, таким злющим его никогда не видела. Но самое странное, потом запахи стали появляться в квартире. Будто здесь только что кто-то побывал.
– Вовкины запахи? – не понял я.
– Нет, воняло чем-то, – пояснила Нина. – Будто только что спичку подожгли и затушили. Главное, только я собираюсь открыть форточку, проветрить комнату, принюхиваюсь, а запахов уже нет. Думала, может, мне почудилось от переживаний. Но запахи появлялись ещё пару раз: опять на несколько мгновений, потом пропадали. И рассказать страшно: ещё подумают, что у меня поехала крыша.
– Дела, – почесал я голову. – А ты сорокоуст по Вовке заказывала?
– Конечно, сразу после похорон, – кивнула Нина.
– А сама читаешь по нему Псалтирь?
– Нет, я же в этом ничего не понимаю, – пожала плечами вдова. – В церкви же по нему читают, разве этого недостаточно?
– Недостаточно, – вздохнул я. – Читай обязательно.

Не знаю, читала ли Нина по усопшему 17-ю кафизму, но через три недели мы отгадали и загадку двух воронов, и странные сны, и наваждение с запахами в Володиной квартире.

Вовкин сын Лёшка злоупотреблял спиртным. Иногда его не видели трезвым неделями. Многократно менял работу, но нигде больше чем на пару месяцев не задерживался: никто не будет считаться с алкоголиком. Где-то калымил, перебивался случайными заработками. Жена Лена не вытерпела, забрала дочку и уехала к родителям, а вскоре подала на развод. Лёшка остался один в квартире.

В тот вечер он крепко выпил. Прилёг на постель, закурил и выключился. Сигарета упала на кровать и подпалила её. Нет, пожара не случилось, но дым окутал всё помещение. Когда вскрыли дверь, Лёшку нашли у порога – видимо, он проснулся, но сил выйти из дома уже не было. Кое-как дополз до двери, да так там и остался, угорел. Со дня смерти отца не прошло и сорока дней.

– Вот ещё что странно, – рассказывала мне после похорон сына убитая горем Нина. – Лёшка прекрасно знал, что я ему денег на водку не дам. А незадолго до смерти звонит и рассказывает: «Мам, мне словно кто-то пить не даёт. Купил вчера пузырь, а пакет порвался, и он разбился. Купил другой, сел за стол, стал наливать – а бутылка выскользнула из рук. Третий купил, хотел поставить в холодильник, а там закрутки твои стоят. Отнёс на балкон, убрал в шкаф с инструментами. Пока закусон готовил, метнулся на балкон покурить, открываю шкаф, а водки нет! Всё перерыл, нигде не нахожу. Наверное, сам убрал в другое место, но не помню ничего. Нет, конечно, по пьяни я могу сунуть пузырь куда угодно, но чтобы так? А денег больше нет, пошёл к соседу занимать – не даёт, гад!..» Вот и думаю: батя, что ли, предупреждал его? Будто всё чувствовал, не хотел тащить к себе.

После сорока дней мы пришли на могилу Вовки. Принесли цветы, поставили свечку, зажгли. Сноха зачем-то оставила на могиле пачку сигарет – Вова ведь при жизни был заядлым курильщиком, вот она и решила, видимо, что ему захочется на том свете покурить. Дикость, конечно, но никто не сделал замечания. Ни к чему устраивать спор в такой день. Я лишь заметил тихонько Нине:
– Ты уж завтра забери пачку с могилы. Не дело это. Крест, иконки – и тут же пачка сигарет. А если бы покойный был наркоманом? Шприцы ему оставлять на могилке?

– Хорошо, ты прав, – согласилась вдова. – Завтра как раз загляну на дачу, по дороге схожу к Вовке.

Но, как часто водится, об этом Нина забыла.

Звонит мне через неделю, рассказывает:
– Представляешь, ложусь вчера спать и снова чувствую запах! Вроде пахнет какой-то жуткой едкой махоркой. Чуть не закашлялась. Потом всё исчезло. Тут я и вспомнила про пачку на могиле, всё поняла. Сегодня первым делом сгоняла на кладбище, убрала с могилы пачку, выбросила в помойку. Сейчас вхожу в его комнату, а там ладаном пахнет! Принюхалась – запах продержался несколько секунд, потом исчез.

Я не раз слышал о таком поверье: некоторые беспокойные души, уйдя в мир иной, вскоре забирают с собой кого-нибудь из родственников, а то и не одного. Именно так ушёл и мой друг детства Миша.

Он, как и Вовка, тоже никогда не жаловался на здоровье. Выпивал, но много лет назад бросил это дело, всерьёз увлёкся бодибилдингом, ходил в качалку. Рослый, здоровый парень, кровь с молоком. И вдруг пожаловался днём, что сердце жмёт. Жена вызвала скорую, врачи приехали, сняли кардиограмму, но ничего подозрительного не нашли, посоветовали утром записаться на приём к кардиологу. А вечером Мишка пошёл в туалет, застонал и упал. Разрыв аорты – мгновенная смерть. Думаю, он увлекался анаболиками, они и подточили его здоровье, словно невидимые черви.

Но вот что странно: спустя два месяца умер Мишкин брат Игорь. Они в последние годы не ладили: Игорёк взял в долг у брата, но не отдал вовремя. Поругались. Лишь через некоторое время усилиями матери Игорь вернул деньги. А ушёл очень странно.

У него сломалась стиральная машина в ванной. Вытекло много воды. Игорь не успел убрать лужу, развернул машинку, чтобы осмотреть шланг. А машину не выключил из сети. Его ударило током, руку свело судорогой, вокруг влага, да он ещё прижался к батарее. Вот такая глупая смерть. Братик, видно, позвал за собой, скучно ему там одному.

А через три дня погибла сестра Мишки, Ирина. Она жила на Юге. Собиралась приехать на похороны Игоря, но не успела. Жара – подскочило давление, сердце остановилось. Так что матери пришлось с одних похорон сразу же ехать на другие. Вот так они вереницей друг за другом и ушли.