Стволы и ветви деревьев, перемолотые осколками, безлиственно торчали в разные стороны, словно сверху нависали кости и рёбра огромного доисторического животного. Старший лейтенант Костя Свиридов, десантник, позывной Музыкант, очнулся среди ночи в какой-то яме, возможно, в воронке от гаубичного снаряда. И долго лежал неподвижно, привыкая к новому состоянию раненого человека. Когда увидел обрубки деревьев, на миг содрогнулся, представив себя заживо погребённым под костями этого животного. Успокоило лишь то, что в лицо ярко светила луна, и этот проникающий в яму свет накрепко связывал его с жизнью наземной.

Потом он вспомнил, что произошло. Они с Загитовым сопровождали снайпера на линию соприкосновения. Загитов – боец его взвода, а снайпер присланный, возможно для какого-то важного задания. Им надо было преодолеть две лесополосы до третьей, близко примыкавшей к деревне, где и закрепиться. Двигались поздним вечером, в темноте, и вот, когда уже перебегали открытое место перед третьей полосой, наверно, их заметил противник и уже в лесу атаковал дронами. Последнее, что помнил Костя – разрыв гранаты.

Боль была сильной, пульсирующей на правой стороне груди и в боку, куда, видимо, и попал осколок. Насколько серьёзно его задело и нет ли кровотечения, ещё предстояло выяснить. Он просунул под броник руку, нащупал заскорузлую, слегка подсохшую ткань одежды. Кровь не текла. Потом несколько раз крепко провёл ладонью по губам и долго рассматривал её в лунном свете, боясь и здесь увидеть следы крови. Но не увидел, значит, лёгкие не пробиты.

Он никогда не представлял себя раненым. Думал, или вообще не заденет, или сразу убьёт, а вышло как-то наполовину – вроде и живой, а двигаться не может. А что стало с Загитовым и снайпером, живы ли они?

– Загитов, ты где, Загитов? Ты живой? – подал он голос, но настолько слабый, что, находись его боец рядом, не услышал бы.

Тогда, пересиливая боль, он набрал в лёгкие воздуха и крикнул громче:
– Загитов, ты жив, ответь?

Никто не ответил. Лежать на спине было неудобно, видимо, он придавил древесный сук или осколок камня, которые кололи всё сильнее и сильнее. Попробовал повернуться на правый бок, но лучше бы не делал этого. Тело пронзила мгновенная и острая как молния боль, в голову ударило, и он потерял сознание.

Когда очнулся, произошло нечто невероятное, невозможное и ничем не объяснимое. И началось это невозможное с появления на краю ямы кошки. Сейчас, во время боевых действий, среди разрывов, стрельбы, пожаров, испуганные домашние животные прятались, где придётся, по всем щелям. Но эта не казалась напуганной.

Она появилась, возможно, привлечённая его недавними криками и, любопытная, как все кошки, решилась посмотреть, кто подаёт голос. Кошка спустилась в яму и, словно Свиридов был не живым существом, а неким предметом, обнюхала его ноги, потом рану и даже голову.

Говорят, в темноте все кошки серы, но луна светила так ярко, что, когда незнакомка приблизилась к лицу, старший лейтенант сумел её рассмотреть. Это была белая кошка с тёмными ушами и хвостом и очень походила на его домашнюю любимицу Павлину, Паву, как он её называл.

Пава попала в их семью совсем котёнком и сразу привязалась к Косте, учившемуся тогда в десятом классе. Ходила за ним по дому, заглядывая в глаза, спала только на его кровати, а когда ей пошёл второй год и выяснилось, что она не может иметь потомства, выбрала его своим детёнышем. Ночами в приливе материнских чувств она старательно вылизывала спящему Костику голову, так что по утрам волосы дико торчали в разные стороны, скреплённые засохшей слюной до стеклянной твёрдости.

Затем выяснилось, что Пава ещё и лечебная кошка. Когда Костя сломал ногу, она почти не сходила с кровати, пристраиваясь возле больного места, и монотонно пела, точно пилила тупой ножовкой доску: мур-мур, туда-сюда. Это продолжалось час и второй, только теперь пение давалось кошке с большим трудом, потому что рот обильно наполнялся слюной, которую надо было мучительно сглатывать.

Когда он через две недели появился в поликлинике, врач удивился:
– Эй, парень, да тебе пора костыли отбрасывать! Ты уже можешь ходить. Невероятно, но кость почти зажила!

Перед поступлением в Рязанское десантное училище Костя в шутку научил Паву целоваться. Научил просто. Погладив запрыгнувшую на кровать кошку, говорил: «Махонькая ты моя», – и целовал в нос.

Обычно кошкам, существам независимым, не нравится подобное вольное обращение, такое панибратство, но только не Паве. Неизвестно, о чём она думала. Может, хозяин таким образом выражал ей особую привязанность и любовь? Но вскоре, стоило Косте погладить кошку и сказать знакомые, значимые слова «Махонькая ты моя», как Павлина, крутясь от удовольствия, сама тыкалась мокрым носом в его губы.

Уже третий год на Украине шли боевые действия, и всё это время старший лейтенант Константин Свиридов справлялся у родителей о Павлине. Мама, перечислив домашние новости, сообщала и о кошке: скучает, спит только на его кровати, а когда её выпускают на улицу гулять (они жили в селе), пропадает по два-три дня. «Наверное, тебя ищет», – бодрилась и шутила мать.

И хотя не до веселья было сейчас Свиридову, но, вспомнив слова матери, он подумал: уж не Пава ли, узнав о его ранении, явилась на помощь? И, словно подтверждая эту мысль, незнакомка уселась возле его груди и завела однообразную песню: мур-мур, туда-сюда.

Под это пение, не успев даже удивиться, Костя мгновенно уснул. Спал не больше часа, это он понял по тому, насколько далеко переместилась по небосклону луна. Кошка продолжала петь, и боль, как ни удивительно, почти стихла. В голове немного прояснилось, и он попробовал разобраться в происходящем.

Незнакомка вела себя как Пава, и это не могло быть простым совпадением, но и правдой быть не могло. Представить, что его кошка, живущая в родительском доме, каким-то непонятным образом переместилась за тысячу километров в Донбасс, нашла его, раненого, и принялась лечить, – невозможно. Но и то, что на свете существуют две кошки, совершенно одинаковые по окрасу, характеру, поведению, привычкам, тоже казалось невероятным.

Имелось, правда, ещё одно объяснение. На самом деле он тяжело ранен, находится в бреду, и ему всё чудится. Объятый смертельным ужасом, мозг вообразил спасительную кошку Павлину, чтобы облегчить последние страдания. Да нет же, ничего подобного! Боль и правда утихла, и Костя ясно всё вокруг видел, слышал и понимал.

И тут, повинуясь какому-то порыву, он вдруг сказал: «Махонькая ты моя», – и кошка, услышав призывные слова, потянулась к нему и ткнула мокрым носом в губы.

Это произошло настолько неожиданно, что в голове у старшего лейтенанта всё перемешалось. От нехватки сил, от всего пережитого или от невозможности прямо сейчас решить эту задачу он почувствовал такую усталость, что, закрыв глаза, уже второй раз за ночь уснул, словно куда-то провалился.

На этот раз он открыл глаза уже на рассвете от звука осторожных голосов. Говорили по-русски, и вскоре, осыпая землю, в яму спустились бойцы его взвода.

– Жив, старший лейтенант? А мы тебя с трудом нашли.
– Загитов, что с Загитовым?
– Тяжёлый, но жив. Ранения в грудь и ноги, его уже унесли. А снайпер – того, наповал, двухсотый.
– А кошка? – спохватился Свиридов. – Тут кошка была. Павлина, Пава. Надо её взять с собой.
– Не видели мы никакой кошки.
– Ну как же, беленькая, с тёмными ушами и хвостом. Махонькая моя.
– Может, и была, но увидела нас и убежала. Если кошка твоя, то найдётся, – сказали бойцы, стараясь не удивляться, раненые порой и не то несут. – Сейчас, старлей, и тебя к лекарям доставим…

Через три недели Свиридов вернулся в расположение части, деревня была уже освобождена. Испытывал он сложные чувства человека, когда-то пережившего в этом месте тяжёлое испытание, но сумевшего вывернуться, и печаль в нём совмещалась с радостью. И не давала покоя мысль о кошке: кто она была – местная, деревенская, своя Пава, или ему всё привиделось в бреду?

Он ходил по домам, спрашивая жителей, живёт ли у кого или видел кто в округе белую кошечку с голубыми глазами, тёмными ушами и хвостом, похожую на сиамскую?

– Никогда не видели – ни сиамских, ни сибирских пород, а живут здесь только свои, породы шахтёрской, – охотно отвечали местные.

В конце концов Костя решил больше ни о чём загадочном, отвлечённом не думать. На войне это непозволительно, на войне надо воевать. А то задумаешься, ослабишь внимание – и схлопочешь пулю или осколок.