Николай Васильевич Козлов к сорока годам так и не обзавёлся семьёй. Пока жива была мама, на её неизменный вопрос «Когда ты уже женишься?» он полушутя отвечал загадочной скороговоркой: «Как только – так сразу». Что это означало, поди догадайся. Последние три года уже никто не спрашивает: мать умерла. Закадычные друзья все давно женаты, некоторые по второму и третьему разу, а несколько бывших однокурсниц успели даже бабушками стать.

«Старый, неисправимый, вечный холостяк» – это всё о нём, главбухе завода железобетонных изделий. Трудовой коллектив у них сложился сродни выпускаемой продукции – крепкий, спаянный. И преимущественно мужской. Что, с одной стороны, хорошо: мужики за спиной не шушукаются, не сплетничают, один другого не обсуждают, как бабы. А с другой – не очень. Женский уют, тепло, забота никому не помешали бы. Хотя Николаю Васильевичу вроде как грех жаловаться: все сотрудницы бухгалтерии – женщины, причём замужние. Но амур исключён. Дамы строгих нравов. Если и влюбляются, то исключительно в годовой отчёт, в котором всё до последней цифры должно сходиться.

Николай Васильевич утром с удовольствием идёт на работу. Его душой тянет на завод, и отнюдь не производственная атмосфера, а как раз женская. За возможность пожить в ней семь-восемь часов он сам готов приплачивать. Иной раз ощущает себя этаким благоухающим нарциссом в оранжерее, за которым внимательно наблюдают, старательно ухаживают, лелеют… До чего же мелодичны женские голоса! Они то переливаются в разной тональности, как птичьи трели по весне, то внезапно умолкают, чтобы снова овладеть пространством и ласкать твой нежный слух не хуже листопада или горного ручья.

– Доброе утро, Николай Васильевич! – ангельскими голосочками дружно приветствуют сотрудницы. Все нужные бумаги уже на столе, а в чашке дымится свежезаваренный чай с лимоном.

Дверь кабинета он обычно оставлял открытой, показывая, что у него нет секретов, они – одна команда. Да и удобно так работать: всегда можно что-нибудь уточнить, не вставая из-за стола.

В понедельник около полудня позвонила секретарша и пригласила к директору. Николай Васильевич взял папку для доклада и направился к выходу. Уже на пороге приёмной вспомнил, что документ о финансовых платежах за последнюю неделю остался в столе. Пришлось вернуться.

– Говорят, директор недоволен нашим Козликом, не случайно на ковёр вызвал, – услышал он на пороге бухгалтерии звонкий голос Тамары.
– Слышала, хочет свою любовницу, Таньку из экономического отдела, главбухом сделать, – низким контральто вторила ей Маргарита. – Не хотелось бы таких перемен. Лучше витающий в облаках старый холостяк, чем прокуренная прошмандовка с пятым размером и куриными мозгами.

Все засмеялись, кроме Николая Васильевича, памятником застывшего у неплотно закрытой двери. Он впервые оказался в незавидной роли подслушивающего и ничего не мог с собой поделать.

– Интересно, девки, почему он ни разу не был женат? Козлик что – импотент, у него не стоит? – прыснула со смеху от неожиданного предположения черноглазая Лидка, мать троих детей.
– Сорокалетний девственник – приговор мужику, – змеёй прошипела в углу Болеславовна, уже вступившая в предпенсионную пору.
Он специально закашлял, прежде чем войти. Ни на кого не глядя и ничего не говоря, быстро прошёл к столу, взял в верхнем ящике нужную справку и так же отстранённо в полной тишине удалился.

Николай Васильевич пробыл у директора всего несколько минут: тот спешил к руководству и взял документы с собой. Вернувшись на рабочее место, главный бухгалтер впервые за долгие годы закрыл за собой дверь кабинета. Он никого не хотел видеть и слышать.

Больше всего его мужское самолюбие задело не обидное, от фамилии образованное прозвище, а словечко «импотент», произнесённое со смехом и издёвкой. Как можно вот так бесцеремонно, без стыда и совести, за глаза обсуждать чужую не совсем удавшуюся личную жизнь?

А не женился он потому, что никого не смог больше полюбить так, как любил свою Юлю из 11 «Б». На проводах после жарких поцелуев она поклялась, что дождётся его из армии, а через полгода вышла замуж. Когда Николай из маминого письма узнал об этом, на эмоциях едва не свёл счёты с жизнью. Потенциальную смерть – автомат Калашникова в ту бессонно-тревожную ночь на плече носил, находясь в карауле. И только любовь к маме, мысли о ней не позволили нажать на спусковой крючок.

…Утром Николай Васильевич проснулся разбитым, больным. Трудно было дышать, ломило всё тело. «Наверное, температура под сорок», – подумал, едва поднявшись с постели. За окном – нудный дождь, грязь и непроглядный туман.

Впервые ему совсем не хотелось идти на работу, вдруг показавшуюся каторгой, и он даже обрадовался, что заболел. Есть уважительная причина остаться дома, где ему хорошо, даже когда нездоровится.