В тот год мы снова отправились в Оптину пустынь. Однажды я уже ездил туда, правда, давно. Нас ещё предупреждали взять спальные принадлежности, ведь ночевать, скорее всего, придётся на полу храма. Так и вышло – свободных мест в гостинице не оказалось.

Вечером нас повели к Казанскому храму. Подошла ещё одна большая группа паломников, и я даже стал опасаться – а хватит ли места на полу? Мне как священнику намекнули, что могу переночевать в священнической гостинице. Но как можно променять на ночёвку с комфортом шанс провести ночь в храме рядом с мощами преподобных?

Пробираясь между телами, нашёл незанятый кусочек пола, как раз возле мощей преподобного Моисея. И, знаете, мне ещё никогда так мирно не спалось.

Много воды утекло с тех пор, а эта ночь так и осталась в памяти. Рядом с мощами хорошо, а какое счастье было жить рядом с таким человеком? Задумаешься порой: в чём проявляется монашеская любовь? Отец наместник строил и строил очень много. После него в Оптиной осталось несколько десятков сооружений. Строить начинал ещё в голодные, неурожайные годы. Его родной брат, будущий преподобный Антоний, упрекал:
– Брат, зачем затевать стройку в такое трудное время? Ни денег, ни стройматериалов.
– Потому и строим, что время голодное. Господь нас без помощи не оставит. Мы людям за их труд заплатим, а они детей хлебом накормят.

Вот, оказывается, какая она, подлинная любовь. О себе не кричит и в глаза не бросается.

Полезно, зная жизнь такого человека, оказаться ночью рядом с его святыми останками. Много людей вокруг, да в темноте всё равно никого не видно, а мощи – вот они, рядышком. И остаёшься один на один со святым человеком и собственной совестью. Очень для души полезно. Такое взаимное молчание порой лучше диалога.

Помню, ходили мы служить на могилки убиенных монахов. Хорошо рядом с ними. По человеческим меркам – такая трагедия, а не ощущается. Нет ни боли, ни страха. Наоборот, если в себе носишь боль или страх, они уходят. Народ подходил к могилкам мучеников и брал земельку на молитвенную память.

Братия монастыря поразила меня своим видом. На улице лето, а некоторые монахи из-за худобы носили тёплые вещи. И ещё, дело невиданное, ко мне, мирскому батюшке, подходили под благословение монахи, которые в моих глазах являлись настоящими подвижниками! Это большая редкость, чтобы в монастырях кто-нибудь попросил у меня благословения, особенно в женских. Трудницы – те ещё кивнут головой заезжему батюшке, а уж монахини мимо пройдут, словно не видят. Может, действительно не видят?

Я не люблю возвращаться в места, где бывал раньше и чувствовал себя хорошо. Снова заедешь, а «вкус» места меняется, и теряешь то хорошее, что имел.

Это всё отец Виктор – «поехали да поехали». Уговорил меня. Сам-то он в этих местах часто бывает.
– Давай, – говорит, – в Шамордино в скит к отцу П. заглянем?
– А кто это такой?
– Это друг отца Рафаила. Вообще отец П. – личность легендарная. Учёнейший человек, в своё время Духовную академию окончил, и не так, как мы с тобой, на заочке, пять лет позора, и диплом в кармане. По-настоящему учился, учёную степень получил.

Приехал отец П. ещё в семидесятые в шамординский колхоз и стал просить у председателя, чтобы тот ему Казанский собор отдал. Председатель недолго думая позвонил в район: так, мол, и так, какой-то сумасшедший храм просит вернуть.

Арестовали батюшку и как тунеядца посадили на годик, чтоб поумнее был. Отец П. отсидел и вновь возвращается в Шамордино, к тому же председателю:
– Отдай храм, мил человек.

Будущий отец архимандрит загремел во второй раз в места не столь отдалённые. Срок дали больше, как рецидивисту. А третий срок выдали уже на полную катушку. Не можешь угомониться – посиди в лагерях, остынь. Так батюшка «остывал» в общей сложности более десяти лет.

Сидеть бы смутьяну ещё, но время его возвращения совпало с концом 80-х. Наконец позволили человеку молиться в храме. Так началось возрождение знаменитого монастыря.

Если пройти за монастырское кладбище, то выйдешь на скит.
– Почему скит обнесён деревянным забором, а не кирпичной стеной? – спрашиваю отца Виктора. – Средств не хватило?
– Нет, кирпич уже закупили, да отец П. переправил его соседям-беженцам для строительства дома. Им, говорит, кирпич нужнее. Давненько я уже к старчику не заезжал. Лет пять назад он так меня отчитал!

Мне тогда друг позвонил поздно вечером. В трубку плачет. Детей у них с женой долго не было, а тут родился. Столько радости, но потом у младенца обнаружили лейкемию. Говорю ему: приезжай, вместе будем думать. Друг приехал.

Выпили мы с горя, а потом меня осенило: «А поехали в скит к отцу. П., что он скажет?» В Шамордино приехали ночью, протрезветь не успели. Стучимся к старцу: «Молитвами святых отец наших…» – а у самих языки заплетаются. Открывает батюшка дверь, выходит и давай меня честить:
– Ты чего напился и этого ещё пьяным привёз?
– Отец, – пытаюсь оправдаться, – анализы у ребёнка страшные, а он единственный, долгожданный…
– Езжайте домой, – велел батюшка. – Перепутали анализы, ребёнок у тебя здоров. А ты, – погрозил мне пальцем, – у меня ещё получишь!

…И вот заходим с отцом Виктором на территорию скита. Куры по лужам бродят, никого не видать. Ноябрь, холодно и промозгло. Отец Виктор кричит:
– Молитвами святых отец наших!..

Неожиданно сзади появляется отец П. в синем подряснике. Вернее, он когда-то раньше был синим, а сейчас совершенно выцвел, но на фоне скита смотрится весьма подходяще. Мы приветствовали друг друга, но хозяин даже бровью не повёл в сторону отца Виктора. Не вспомнил или сделал вид, что не помнит моего спутника.

С нами в группе ехал молодой человек, о нём-то мы и хотели попросить отца П., чтобы с ним поговорил.
– Нет-нет, – отвечает отец архимандрит, – с такими вопросами обращайтесь к отцу А. Лучше давайте покажу вам своих пчёлок.

Батюшка заглядывал в ульи, улыбался и о чём-то шептался с пчёлками, о нас он совершенно забыл. Мы переглянулись и пошли искать отца А.

Старец А. – личность не менее колоритная, и, в отличие от отца П., они с моим спутником общения не прерывали. До монашества батюшка работал в Москве администратором какого-то театра. Потом подвизался в Оптиной, а когда решил, что нуждается в большем уединении, перебрался в Карелию.

После долгих поисков отшельник обосновался в охотничьей сторожке на берегу большого, но неглубокого озера. Его можно было запросто перейти вброд, вода едва доходила до пояса. Озеро просто кишело рыбой, и она не боялась человека. Наоборот, как только старец входил в воду, большие рыбины подплывали и утыкались в него головами. Отец А. говорил, что не мог есть рыбу, не смел воспользоваться её доверчивостью.

Вернувшись на большую землю, батюшка в одиночку восстановил церковь, в которой и служит, а ночевать приезжает в скит к отцу П. Так и живут старчики, поддерживая друг друга и молясь за нас, грешных.

Из Шамордина мы отправились в Оптину. Ехали и дивились переменам. Явно в глаза ничего не бросается, а приглядишься, и подмечаешь много нового. Поселили нас в благоустроенной гостинице, тепло и удобно. Мягкие кровати, буфет, кофе с плюшками, замечательно.

Пошли мы с отцом Виктором на могилки убиенных монахов. Я первым прошёл, а он задержался, пока разговаривал по мобильнику. Прихожу на место, а могилок нет. Что такое? Я же помню: вот здесь они были. Кричу:
– Бать, где могилки новомучеников?
– Да вот же они, видишь, какую часовню над ними поставили?

Мы зашли. В красивой итальянского мрамора часовне три каменных надгробия чёрного цвета. Прикоснулся к ним губами – холодные. Земелька – та была тёплой.
– Года два назад, – рассказывает отец Виктор, – ночевал я здесь с шофёром из Сибири. Однажды он выехал в трескучий мороз, и мать, словно предчувствуя беду, благословила, дала ему открытку с фотографиями оптинских мучеников.
– Поначалу всё было хорошо, – рассказывал шофёр, – потом пошёл сильный снег, я сбился с дороги и застрял. Вокруг никого, ночь, горючка у грузовика кончилась. Чувствую, засыпаю. Вдруг меня словно в бок кто толкнул: мамкина открытка! Что-то она рассказывала о монахах из далёкого монастыря.

Лезу за открыткой, а пальцы не слушаются. Темно, я, еле ворочая губами, прошу: «Святые мученики, простите, не помню ваших имён, по вере моей мамы не дайте пропасть!»

Вдруг откуда-то яркий свет – мимо меня по дороге на полном ходу идут три «Татры». Да как идут! На передней нож расчищает снег, вторая подходит ко мне вплотную, шофёр, ничего не говоря, начинает меня заправлять, третий цепляет на трос мою машину. Вытащили на «большак», указали нужное направление: «Ты уж давай, брат, повнимательнее». А сами ушли в сторону от трассы по бездорожью, скрылись в ночи.

Вот же, думаю, повезло! Послал Бог попутчиков. Еду, перед глазами всплывают лица спасителей, и до меня доходит: а ведь они мне знакомы. И словно током пробило: они на мамкиной открытке! Вот они, иеромонах Василий, иноки Трофим и Ферапонт!

Сейчас хочу побыть у их могилок. После того случая понимаю – мне теперь по-другому жить надо.

Хорошо в монастыре гулять, молиться, размышлять. Ещё бы, здесь столько мощей и непрестанная молитва. На наших глазах творится история древней и одновременно вечно юной Церкви. Вот они, святые наших дней, наши современники – убиенные оптинские монахи, расстрелянный отец Даниил, отцы П. и А. И все они – и мученики, и праведники, и преподобные – такие же, как и мы, со своими ошибками и грехами, слабостями и чудачествами. Только они решительнее и надёжнее нас. Им можно доверить Царство Небесное.

Только хочется сказать: не кладите на их могилы большие холодные плиты, от них веет торжеством смерти, а мученики победили смерть. Не нужно отделять их от нас.

Помню, с какой радостью мы ездили к Матронушке в Москву на обычное кладбище, поклониться ей, лежащей вровень и рядом со всеми остальными. «Я такая же, как ты», – словно говорила блаженная. Раз так, то и ты можешь и должен быть таким же. Может, не всё у тебя получится, но для того ты и пришёл в Церковь, чтобы стать святым. Святость в Церкви – не исключение, это норма для всех.

Мы уезжали из Оптиной, и отец Виктор сказал:
– Посмотри, бать, как нас хорошо приняли, в новой гостинице разместили, и всего-то за 200 рублей.

Конечно, хорошо, но, честное слово, я заплатил бы гораздо больше, только бы снова провести ночь, как много лет назад, в храме на полу, рядом с мощами столь дорогого моему сердцу преподобного старца Моисея.