Дождливым февральским утром 1986 года в ташкентском аэропорту, возвращаясь из Афганистана, я проходил таможенный досмотр. Таможенник казался сухим бесчувственным чурбаном без элементарных человеческих эмоций. Впрочем, со временем оказалось, что это всеобщее свойство данной категории людей. Инспектора, однако, смущало, что я везу с собой подозрительно мало барахла – лишь магнитофон «Тосиба» и пару перьевых китайских авторучек.

– Сколько вы пробыли в Афганистане? – трижды уточнял он и вновь принимался шарить в моём чемодане. Прощупал даже подкладку и наконец нашёл!

Нашёл мой блокнот со стихами и «фронтовыми» записями, сосредоточенно сдвинул брови, пожевал в такт чтению губами и спросил:
– Это что?
– Мои путевые заметки, впечатления, – отвечаю.
– Путевые? А кто уполномочил вас их вести? Должен вам сказать, это рукопись, а любые рукописи к провозу через границу без специального разрешения и визы цензуры категорически запрещены! Вы об этом знаете?
– Но ведь это черновики. Всего лишь мысли. Это…
– Всё, что написано, является рукописью. Я должен препроводить вас к офицеру режима. Пройдёмте!

Вот так вот. На ровном месте…

Я обречённо плёлся за таможенным инспектором, понимая, что после «офицера режима» могу запросто отправиться в камеру предварительного задержания.

«Гэбэшник» оказался пожилым подполковником с интеллигентным лицом. Неожиданно он предложил расслабиться и выпить чаю, а сам углубился в изучение моего блокнота.

– Так-так-так, – приговаривал «офицер режима», при этом порой хмурился, а порой его лицо приятно светлело. Наконец он отложил блокнот и спросил, мои ли это стихи. Получив утвердительный ответ, продолжил:
– Да у вас, голубчик, талант! Книжка, говорите, имеется? Ого! В каком издательстве вышла? Ну да, да… Но это по сути рукопись, а рукописи к провозу через границу запрещены. Но стихи хороши! Искренние. Трогают. А хотите пятьдесят грамм коньячка?

Вспомнился шолоховский рассказ, где герою перед расстрелом немцы предложили стакан водки. Думаю, надо соглашаться, а то в камере не нальют…

Наливает. Выпиваю.

– Может быть, конфетку?
– Нет, – отвечаю. – Я бы ещё от одной не отказался.
– Да вы, голубчик, алкоголик? Или Шолохова начитались? Ладно, вот вам ещё рюмка и конфетку теперь настоятельно рекомендую. Шоколадный трюфель!

Выпил. Прожевал.

– А теперь до свидания, – говорит особист. – Удачи вам! Буду счастлив впредь отыскивать в прессе ваши творения. Запомните одно: не надо впредь возить рукописи через границу – ни туда, ни обратно! И чем лучше вы будете писать, тем ценнее будут ваши рукописи, но и тем ужаснее последствия.

Запомнил. На всю оставшуюся жизнь.

Вскоре развалился могучий СССР, потом появился интернет, и с рукописями стало проще простого: щёлкнул пальцем по кнопке – и твоё творение улетело хоть в Москву, хоть в Париж, хоть в Новую Зеландию.

До сих пор не могу понять – зачем мы в те времена так заморачивались с рукописями? А они, оказывается, и горят, и летают, и тонут.

В девяностые годы мой друг журналист Витёк жил в Севастополе, работал в двух московских изданиях. Витёк писал свои тексты шариковой ручкой на листах формата А4, потом клал в конверты и отправлял в столицу с проводниками московского поезда. И вот так три-четыре раза в неделю.

В столице на вокзале кто-то из редакции эти рукописи встречал-получал. Потом их вычитывал редактор, если надо, по телефону оговаривал с автором правку и отправлял тексты в набор. Некоторые срочные репортажи Витёк наговаривал по телефону на редакционный диктофон, затем их прослушивал главред, правил и снова отправлял в печать.

Непостижимо с нынешней точки зрения! Сегодня я просто не знаю, не ведаю, как жить без интернета. Интернет для меня не просто источник информации, но и общение с десятками тысяч людей. Ежедневно я получаю письма из многих стран – от издателей, редакторов… Выходит очередная книжка – как оповестить об этом тысячи читателей? Через социальные сети, через подписчиков.

Работаю с дизайнером над очередной вёрсткой. Я в Петербурге, дизайнер – в Ярославле или Москве. Что было бы, если бы мы строчили друг другу бумажные письма и неделями ждали ответа? Посылаю готовый (на мой взгляд) текст редактору, а у него несколько иное мнение. Редактор меня тут же об этом уведомляет, я отвечаю, что не во всём согласен, но через одно-пять писем приходим к консенсусу. Требуется совет мудрого гуру, живущего за тысячу километров, – пишу и через час получаю ответ!

Долгие годы, проживая в Петербурге, я трудился в Москве и даже в Париже, в издании с поэтическим названием «Луара».

– Как же так? – изумилась знакомая барышня. – Как же так, Вова? Ты работаешь в Москве, в Париже, но никогда при этом не бываешь на работе?
– Представляешь, – отвечаю, – я даже не знаю, как выглядит моё начальство.
– И они при этом тебя не увольняют?
– А за что? Я их очень даже устраиваю. Я им – готовый продукт, они мне – гонорары и зарплату. На фига нам видеть рожи друг друга? Не дай бог кому-то разочароваться!

– А вот здесь ты, Владимир, не прав, – заметил мой первый главред Миша, с которым я опрометчиво поделился этим диалогом.

Тогда я ещё не знал, что главный редактор – тот же «особист», с ним тоже не стоит болтать лишнего.

– Я тебе вот что скажу, – продолжал Миша, – в редакции бывать надо! Знать, кто как выглядит, – это, может, и необязательно, но порой полезно выпить вместе, а то и нажраться. Шучу! Однако бери билет и в пятницу утром приезжай!

Миша – необыкновенный человек и редактор. Не будь Миши, я бы, возможно, и не состоялся как прозаик, слишком много воды лил в текстах, слишком много розовых соплей и голубых туманов напускал. Миша невозмутимо и цинично искоренял во мне лирика. Об этом я непременно расскажу, оно того стоит, но в следующий раз.

А пока – 31 декабря, седьмой час вечера. Меня ждут друзья и подружки в пригородном Пушкине, а я сижу у компа и «дожимаю на лопатки» текст. А Миша тоже сидит дома и привередливо контролирует мою срочную работу.

Двадцать часов тридцать минут! Четырежды правленное творение снова улетает в Москву. Минут через десять прилетает «обратка» – редактор удовлетворён и отпускает меня до 11 января, с пожеланием, чтобы утром этого дня в его электронном ящике уже лежал как минимум один новый текст. Вот она – всесильная, волшебная силища интернета!

Ну а теперь о главном – о том, ради чего я затеял именно этот текст.

В доинтернетовскую эпоху все свои бумажные письма я получал на севастопольском главпочтамте. В окошке, где выдавали корреспонденцию «до востребования», сидела очень красивая девушка и несколько лет с улыбкой выдавала адресованные мне конверты.

– Как много вам пишут, Володя! И со всех концов страны! – однажды воскликнула девушка, впервые назвав меня Володей, а не Владимиром.

В тот день я узнал, что её зовут Катя.

И наступил тот самый миг, когда я с трепетом пригласил Катю поужинать в кафе «Источник», и Катя, порозовев личиком, согласилась.

Мы сидели за столиком и мило болтали о всякой ерунде. Но она уже знала, что у меня есть две книжки стихов, и трепетно попросила хотя бы одну из них с автографом. А потом Катя спросила, почему мне стали писать меньше писем? Может, творческий кризис, или ещё какая беда?

– Нет, – ответил я, – наоборот, дела идут хорошо, и пишут мне по-прежнему часто. Просто я купил компьютер и стал пользоваться интернетом.
– Вы? – переспросила Катя возмущённо. – Вы пользуетесь интернетом? Вы?
– Ну да, – отвечаю, – пользуюсь и даже делаю в этом успехи.

Катя вспыхнула, как зимний закат над диким побережьем, потом резко побледнела.

– Боже мой! – воскликнула девушка, – боже мой, Владимир! (Я снова стал Владимиром?) Как же это отвратительно! Как же это мерзко! У меня нет слов! – девушка встала, бросила на столик салфетку и не прощаясь ушла.

Ошарашенный, я сидел и пытался понять, что же случилось, что пошло не так? А тут ещё официантка некстати принесла десерт на две персоны…

Прямо из кафе я поехал к другу Витьку и попросил незамедлительно меня принять. Может, Витёк объяснит, что случилось с Катей, почему вдруг она убежала из-за стола? Что такого отвратительного и даже омерзительного произошло?
И друг объяснил.

Нет, он сначала внимательно меня выслушал, задал несколько вопросов, затем рассмеялся и сказал:
– Видишь ли, Володенька, во всем виноват интернет.
– Не понял. Можно подоходчивее?
– Пожалуйста. Да, в интернете люди сейчас учатся, работают и общаются. Со временем, поверь, большая часть человечества станет трудиться и учиться дистанционно. Загогулина, однако, сегодня вот в чём… Взять хотя бы эту Катю. Сидит уже четвёртый год и тупо выдаёт письма. Подозреваю, при отличной внешности головушка у Кати примитивная – извини уж, как есть. А интернет, с точки зрения большинства обывателей, на данный момент что собой представляет? В нём бабы ищут себе мужей за границей. А мужики – девок лёгкого поведения. То есть, с Катиной точки зрения, ты – этакий упырь, который сутками тралит всемирную паутину в надежде активно поразвлечься, потому что знакомиться обычным манером, ввиду наличия комплексов, ты не умеешь. Только и всего!.. Покраснела, говоришь? А потом побледнела? Ну да, ну да… С тупыми добропорядочными барышнями именно такое и случается. Скажи спасибо, что тарелку тебе на голову не надела или в лицо из фужера не плеснула. Чего вы там с ней выпивали?

Некоторое время сидели молча.

– Десертик будешь? – спросил я наконец.
– Какой десертик?
– Тортик, две порции. Заказали в «Источнике». Я не стал есть, и официантка упаковала с собой.
– А давай! – оживился Витёк. – Погоди, я только кофеёк заварю, а то сижу уже сутки в интернете. Тоже, на чей-то взгляд, баб для секса ищу. А у меня редактор в третий раз текст заворачивает… А давай и с коньячком, раз такое дело.

Ещё год, никак не меньше, Катя выдавала мне корреспонденцию до востребования с каменным лицом. Ни тебе «здрасьте», ни «до свидания». И паспорт требовала предъявлять, хотя прежде без документа доверяла. Слава богу, письма приходили мне на почтамт всё реже и реже.

– Ну и как, Владимир, – спросила меня Катя года через полтора, – вы нашли себе наконец женщину?

Улыбнувшись, ответил, что женщину я себе в интернете не искал, а работал, просто работал.

Похоже, до Кати наконец дошло, потому что она снова покраснела. А вскоре эта девушка с почтамта уволилась. Хочется верить, потому что личная жизнь удалась, и увёз Катю какой-нибудь счастливец в даль светлую!