Нет у меня мужа, а возраст поджимает. Страшно подумать даже – 28 лет! Ещё парочка, и пойдёт четвёртый десяток. Да и сейчас у нас в посёлке я давно считаюсь перестарком. К родителям ехать стыдно, того и гляди, на улице пальцем показывать начнут. Маму с братьями уже расспросами замучили. Почему Танюха замуж не идёт? Здоровая девка ведь.

Да вот то-то и оно, что здоровая. Росту – всего десяти вершков не хватает до двух метров. Ну и фигура соответствует. Есть за что подержаться. Когда ребёнком была, я на это внимания не обращала: у нас в родне все такие. И женщины, и мужчины. Статные, рослые, могучие.

Я маленькой-то никогда не была. Что в садике, что в школе, вечно самая высокая. И в семье. Я старшая, после меня четверо братьев. Конечно, всегда большой себя чувствовала. Братьям-то хорошо: они у нас все и рослые, и на лицо нормальные, и умелые-рукастые. Девицы на них вешаются. А мне где парня под стать найти? Это только наша родня такая, а остальные – как кильки против щуки, мелочь одна.

После школы батя с мамой решили: не найду я дома судьбу свою, надо в город. Там всё-таки народу много, может, и для меня подходящий жених сыщется.

Я окончила пищевой колледж. Поступила работать на хлебозавод. Вот только и в колледже, и на работе – сплошь женский пол. Если и затесался какой-нибудь мужчина, так его моментом к рукам прибирали, любого, хоть самого некондиционного. А уж если молодой да более-менее симпатичный, руки-ноги на месте, то за такого чуть не дерутся. Правда! Сама слышала, как девки в цеху свару затеяли – шофёра хлебовозки не поделили.

Рассказывали наши девчата из цеха, что, бывает, и на улицах знакомятся, и в кино, и в музеях даже. Да что-то ко мне ни разу никто не подкатывал. Может, боятся? Я же большая.

А тут Машка придумала, что надо в ночные клубы ходить. Там и света мало, не очень видно фигуру-то, и шум-гам-веселье. Настроение у народа бойкое, танцуют все скопом. Глядишь, и выгорит что-нибудь. Я и пошла.

Нарядилась, как Машка велела: топик блескучий да джинсы. Джинсы утягивают и удлиняют ноги – хотя куда мне ещё длиннее? Топик – чтобы не жарко. А блескучий – чтобы в полутьме заметнее.

У входа охранник. Парень молодой такой, как я примерно. Но важный! Палка у него в руке, которая звенит, если железки на тебе. И сумку велит открывать.

С сумкой всё нормально, а палка зазвенела. Просто у меня в кармане секретный талисман, подковка маленькая. Младший братишка сам в кузне выковал мне на счастье. Я её всегда с собой ношу и никому не показываю, чтобы удачу не отпугнуть. А этот пристал: что в кармане? Только я показать не могу. А Машка уже прошла, машет мне, мол, давай скорее, сейчас всех хороших парней разберут!

Стала я мимо этого охранника протискиваться. А он возьми да упади! Так зачем ты стоишь на дороге? Видишь, девушка пройти хочет – пропусти.

Я его даже и не толкала. Просто когда проходила, задела немножко. Боком. Кто ж виноват, что он аж на два шага отлетел? Конечно, упал. Головой стукнулся. Несильно вроде, только сознание почему-то потерял. А я же не могу бездействовать, когда кому-то плохо! Наклонилась над ним, немножко по щекам похлопала.

Сразу глаза открыл, помогло. Ещё бы! Я дома так же бычка в чувство привела однажды. Только тот, наоборот, в буйство поначалу впал весеннее. Выпустили его на первую травку, а он как взбрыкнёт, как поскачет! Чуть всех курей не потоптал. А я его остановила и по мордочке похлопала так ласково, мол, что ты, угомонись! Сразу присмирел.

Вот и этот в себя пришёл. А как меня увидел, снова глаза закатывать начал. Хотела я ему массаж непрямой сделать, как по ящику показывали. Не дали мне. Закричали: «Ты его сейчас сломаешь!» Загородили этого болезного от меня. А он ничего, снова очухался. Сел даже.

Тут ему водички, ватку с нашатырём, все дела. Потом уж, когда совсем оклемался, спрашивают:
– Ты чего упал? Девушка эта тебя толкнула? – и на меня указывают.

Да не толкала я его! Он тоже подтвердил:
– Нет, не толкала. Я сам упал. Очень уж девушка эффектная, от такой устоишь разве! Голова даже закружилась от её красоты.

Вот тут, ребята, я его прямо зауважала. Такими словами красивыми сказал! Про меня сроду так никто не говорил.

Охранника увели куда-то внутрь отлёживаться, на его место другого поставили. А я к стойке подошла и телефон его взяла. Сама, конечно. Там у них на столе под стеклом список охранников лежит. С именами, адресами и телефонами. Вот я его и сфотографировала. А на табличке у него имя – Николай.

Не давали сперва. Не положено, говорили. Только если я чего захочу, меня разве удержишь?

Просто я решила: надо его навестить. В больнице навещают, почему дома нельзя? Он же всё-таки пострадавший. А вдруг и правда – это я его так задела? Да и вообще… Понравился он мне, если честно. И словами о моей красоте. Сильной да здоровой меня многие называют, даже Гренадершей в школе окрестили. А вот эффектной – первый раз. И тем привлёк, что, хоть головой и приложился, а мысли в ней правильные. Значит, умный.

А что росту маленького, мне до уха всего, да сил немного, так и пускай. У меня на двоих хватит, если что. Зато симпатичный. Глаза – как небушко весеннее. Вот когда только верба начинает распускаться и первые соловьи прилетают, такие дни бывают и такое небо. Высокое, чистое, тёмно-голубое. Когда он их открыл да про меня говорил, разглядела.

Думала, что принести. Ни разу никого больного не навещала. Да у нас из родни и не болел никто. Все такие же, как я. Бывает, конечно, что повредят себе чего-нибудь – топор от сучка отскочит или коса по камню скользнёт. Ну и что. Тряпицей чистой перевязал, дальше само заживёт.

В кино видела: когда навещают, всегда апельсины несут. Правильно, в больнице же кормят, только апельсины и носить. А Николая кто покормит? Кольца вроде на пальце нет. А если и есть кому накормить – мой борщ никогда лишним не бывает.

Отработала я смену, по пути домой в магазин зашла, докупила кое-чего. Сварила борщ. С мозговой косточкой, наваристый, густой. Курочку потушила. Говорят, курица – самая диетическая еда. А наша-то, домашняя, уж точно. Пюре воздушное. Морсу клюквенного баночку трёхлитровую – витамины.

Погрузила всё это в сумку, хорошая у меня такая есть, крепкая. Вышло немало: кастрюля борща, кастрюлька пюре, ещё одна с курочкой. Не признаю я эти контейнеры. Из чего там их делают, неизвестно. Вот кастрюлька – другое дело! Крышки полотенцем замотала – вези куда хочешь.

Банка с морсом, сметана деревенская. И наливочки смородинной маминой. Бутылочка небольшая, для укрепления сосудов. Маслята маринованные – остались с осени. Сало опять же. Пирог ещё с грибами испекла. Небольшой, пополам разрезала – влез. Не, нормальная сумка, не тяжело.

Конечно, чтобы зря не ездить, я ему сначала позвонила. Сказала, что проведать хочу. Он отнекивался, всё в порядке, мол, зачем беспокоиться. Я слушать не стала. Сказала: «Еду уже», – и трубку положила.

Открыл он, засмущался: неудобно, что я ехала, время тратила. Сумку увидел – давай из рук хватать. Я не дала, сама в кухню занесла. Не окреп ведь пока. А видно, что ждал: рубашка свежая, волосы влажные – душ принимал.

Начал суетиться, чаем меня угощать, конфеты достал. А я его отстранила:
– Ты посиди пока, отдохни, – говорю. – Я сама тебя сейчас покормлю. У меня всё с собой.

Поначалу отказывался, говорил, что не голодный. А как борща ему налила, да с чесночком, да с укропчиком, да со сметанкой – то уж только глаза таращил, а говорить не мог. Некогда ему было. Я для поправки здоровья ему и наливочки подала. И сама с ним поела. Вдвоём-то всегда веселее.

В общем, поел он. Пирог, правда, уже не осилил. Да ладно, никуда тот пирог не уйдёт. И так наелся, что с непривычки или от слабости задрёмывать стал. Хорошо, у него тут же диванчик стоит. Мне-то на том диванчике – так, посидеть только, а ему и лечь места хватило. Ноги только подогнул немножко.

Я в комнату сходила, подушку ему принесла и покрывало. Стала укрывать, а он глаза таращит:
– Сейчас встану…

А я ему ласково, как мама нам в детстве говорила, когда мы спать не хотели:
– Чш-ш-ш… полежи тихонечко чуть-чуть, а встанешь потом.

И по волосам рукой провела.

Уснул, конечно.

Я тихонько всё прибрала и думаю: чем бы заняться? Смотрю, хоть и чисто у него, но – по-мужски. Так что я окно в комнате вымыла, люстру, полки все протёрла, полы. Потом в ванную перебралась. Кафель, раковина, зеркало, сама ванна. Красоту везде навела. Вид совсем другой стал. Люблю, когда всё сверкает и блестит.

Пока возилась – ночь наступила. Можно и домой, да как-то неловко уходить, не попрощавшись. Да и, честно сказать, почему-то так мне захотелось и завтраком Колю накормить, блинчиков напечь. Решила – останусь. Полежу на диване в комнате. Широкий диван, хороший.

Проснулась от того, что Коля на меня смотрит. Да так пристально! У меня, видать, со сна глаза припухшие, волосы торчат. И зубы не чищены.

Говорю:
– Ты погоди, не пугайся, что я такая помятая. Сейчас умоюсь, причешусь.

А он головой крутит. И тихо так:
– Какая же ты красивая, Танюша…

Я чуть не заплакала, правда! Но сдержалась: этого ещё не хватало.

Всё вышло, как я хотела: блинов напекла быстренько, да ещё же пирог. Позавтракали. А потом гулять в парк пошли. Коля сказал, что после такого завтрака обязательно двигаться нужно, а то он ещё после вчерашнего ужина калории не потратил.

В парке в тир зашли. Вот тут-то я в Колю и влюбилась окончательно: восхищаюсь людьми, которые что-нибудь хорошо делать умеют, а не только языком плести. А он все мишени сбил до одной, все призы выиграл. Но мы их брать не стали. Только одного мишку, очень уж он мне понравился – мягкий, розовый, с бантиком на шее, а в лапах сердечко. Я придумала, что это он нашу любовь держит.

Скажете – прямо уж сразу любовь! Да и смешно: взрослая тётенька, а такие глупости выдумывает. Ну и пускай смешно. Я же не скажу вслух. А про себя не считается.