Двоюродная сестра моей мамы, тётя Зоя, в юности была очень тихой и неразговорчивой девушкой. Улыбалась через раз, потому что тогда, в 60-е годы, у многих девчонок улыбаться на людях считалось делом совершенно непристойным. Почти все они выросли в городе, учились в ПТУ, техникумах и вузах и почти не отличались от сверстниц – любили танцы и шумные посиделки по праздникам. Однако аукалось воспитание старорежимных мам и особенно бабушек, которые считали, что обнажать зубы хорошей девушке нельзя, иначе в рот залезет нечистый. Да и вообще девица, которая смеётся без дела, уж точно не отличается высокими моральными устоями. Либо гулящая, либо пустая погремушка, нормальные парни с такой жизнь никогда не свяжут.

Компании тётя Зоя тоже любила, но никогда не смеялась, хотя могла сподобиться на лёгкую полуулыбку в стиле Джоконды. Мама с подружками одно время даже звали тётю «Настенькой» в честь чересчур застенчивой героини фильма «Морозко».

Но однажды тётя Зоя из стеснительной «серой мышки» превратилась в яркую, весёлую и эффектную девушку. А всё из-за Фёдора, балагура и души компании.

Никто не понимал, чем Фёдор взял тётю, но с тех пор, как Зоя с ним сошлась, её стало не узнать. Улыбка не сходила с её уст, тётя заразительно хохотала, отбросив всякие приличия, когда Федя рассказывал очередную шутку. Они познакомились в техникуме, Фёдор учился курсом старше.

Зоиной маме этот Федя никогда не нравился, а ещё больше не нравился бабушке – какой-то заезжий шалопай и ветреник, такие умеют девкам голову дурить. С мамой на пару они пропесочивали Зойку, но девушка ни в какую: мол, вы ничего не понимаете, Фёдор хороший, и вообще они любят друг друга и собираются пожениться.

Фёдор учился на выпускном курсе, когда случилось несчастье. Возвращался после работы впотьмах и не заметил открытого канализационного люка. Обошлось без серьёзных повреждений – сломал лишь рёбра и кисть. Зоя переживала и тосковала, носила в общагу Феде кастрюльки с борщом и домашними голубцами. А когда спустя месяц Фёдор снял гипс, на обратном пути из поликлиники случилось то, чего никому не пожелаешь: парень поскользнулся и снова получил перелом – на сей раз ноги. «Ну ты прямо ходячие тридцать три несчастья!» – удивлялись друзья.

Однако тётю Зою такой несчастливый дуплет не расстроил. Скорее вызвал раздражение. Она уже мечтала, как будет проводить время с прекрасным выздоровевшим Федей, а тут опять здрасьте-приехали.

– Ну, значит, третьего раза не избежать, – в сердцах выпалила девушка, когда сообщила родным новость о «невероятно везучем» кавалере.
– Что ты такое говоришь, с ума сошла? – схватилась за голову мама. – А ну-ка, быстро перекрести рот!
– Да ну вас с вашими суевериями! – обиделась Зойка.

С того случая прошло полгода, Федин перелом давно зажил, и они с Зоей вспоминали случившееся как досадное и даже смешное совпадение. Гуляли майскими вечерами, мечтали, как поженятся в следующем году, после окончания Зойкой техникума. Однако эти планы не сбылись.

Фёдор спешил на работу, перебегал улицу и не заметил несущийся грузовик. Парень остался жив, но получил тяжелейшие травмы, включая перелом позвоночника. Навсегда остался инвалидом.

Тётю Зою так потрясла эта беда, что она снова превратилась в царевну Несмеяну. Очень долго не могла общаться с сильным полом, вышла замуж лишь после 35. С мужем, дядей Лёшей, вроде жили хорошо, но не сказать чтоб душа в душу. Тётя Зоя никогда не любила мужа и решилась на брак не из больших чувств, а потому что надоело быть синим чулком. А тут как раз Лёша – такой же молчун и хозяйственник. Вот и прыгнула в последний вагон уходящего поезда. И всю жизнь корила себя за то, что сглазила Фёдора, испортила судьбу и ему, и себе.

– Это в Зойке Анфискин грех томится, – объясняла нам бабушка, когда была совсем старенькой. – Хорошо хоть она вовремя рот закрыла.
– А кто такая Анфиска? – спрашивали мы с сестрой, когда учились в школе.
– Была у моей мамы такая товарка, – рассказывала бабушка. – Вот уж кто был глазливым, так это она.

До войны прабабушка и вся её семья – муж и четверо детей – ютились в двухэтажном деревянном бараке на окраине города. Жили в однокомнатной квартире, правда, комната была огромной. Её разделяли самодельные перегородочки из одеял и занавесок: один закуток для прабабушки с мужем, другой – для бабушки и её сестры, ещё один – для двух братьев. Эти закутки тогда смешно назывались «сторонками».

В соседнем бараке жила тётя Анфиса. Обычная бабулька, ещё не старая. Женщины тогда часто собирались по вечерам на «сходе» – так бабы называли общую скамейку-завалинку у соседнего дома. Судачили, перемывали кости мужьям за увлечение «горькой», обсуждали соседские сплетни и всё, что происходило на белом свете.

– Всё было хорошо, да только со временем стали кумушки примечать, что Анфиска что-нибудь брякнет, а оно обязательно сбудется, – говорила бабушка. – Идёт, например, соседка, а Анфиска возьми да ляпни: «Смотри, Клавк, у твоего получка сегодня, как бы ему в голову ничего не ударило». И точно: Клавкиному мужу разбили в пьяной драке голову, в больнице отлёживался. Или какой-нибудь бабе заметит: «Ты на рынок, что ли, вырядилась, Нин? Богатой будешь!» На рынке у Нинки спёрли кошелёк. Другой бабе Анфиска сказала что-то про плиту, у той вспыхнул пожар, хорошо хоть вовремя потушили.

И таких случаев – хоть отбавляй. Причём Анфиса никогда не пророчила приятного, всегда её слова были связаны с дурными вещами. Однажды усмехнулась, глядя на одного мужика: мол, что ты всё ходишь в замусоленном парусиновом пиджаке, жена за тобой совсем не смотрит. Вот бы тебе такую обновку, чтобы носить – не сносить. А мужик через пару недель помер. И сшили ему действительно обновку, деревянный «пиджак».

После того случая бабы стали сторониться Анфисы, уже не все рисковали сидеть с ней на лавочке. Оставались только две-три женщины, включая мою маму, с которыми Анфиска продолжала дружить.

Она была бабой неплохой, приветливой. Если бы не дурной язык, считалась бы замечательной соседкой. Вечная улыбка, личико смеющееся, всегда в нарядном платочке, в нём и в храм на праздники ходила. Хотя и не была особо верующей, постов не соблюдала и никогда не причащалась.

Помню, мама рассказывала, как ей наши бабы однажды допрос устроили: чего зазря каркаешь? Держала бы рот на замке – всем лучше станет.

– Не могу держать, – признавалась Анфиска. – Сама не знаю, как так получается. Вроде и не хочу ничего говорить, а слова будто сами катятся. Ничего не могу с собой поделать.

Однажды пришла Анфиска к моей маме. С кругами под глазами, вся серая, будто ночь не спала.

– Кать, не знаю, что и делать, – говорит. – Сижу вчера на лавочке одна, мимо какая-то баба проходит, а из меня словечки снова выкатываются. Но только хотела что-то сказать, а все слова в горле застряли! Рот открыла, а закрыть не могу! Так и сидела, пока та тётка не скрылась из вида. Рот пересох, лишь слёзы по щекам текут. Только спустя час закрыла, пришла домой, рухнула в кровать, а заснуть не могу. Сердце колотится как бешеное.

– Анфис, а ты в церковь сходи, – посоветовала мама. – Батюшка лучше в этих делах понимает.

Сходила баба Анфиска в церковь, вернулась сама не своя – тихая, молчаливая. Да только бабы всё равно её боялись: мало ли, снова брякнет, а там пожар, потоп или опять помрёт кто-нибудь. Анфиска отозвала маму в сторонку посекретничать.

– Была в церкви, батюшка сказал, что, мол, раба Божия, у тебя не просто глазливые словечки, это бесы сидят на твоём языке. Я его спрашиваю: а почему я на ту женщину ничего не могла сказать, так и застыла с открытым ртом? А он объясняет: если человек вычитывает молитвенное правило, Псалтирь и акафисты каждый день, то Дух Святой не даёт сатане к нему приблизиться. Вот и ты читай, проси помощи у Господа, чтобы прикусить язык. Да вот только ни читать молитвы, ни молчать долго не могу – не получается.

Анфиска с тех пор редко показывалась на людях, осунулась, похудела. Ни слова больше не говорила. А потом всех в соседнем бараке разбудили страшные вопли из её комнаты: «Пустите меня, пустите!» Кто-то орал тяжёлым басом, не всякий мужик таким владеет. Прибежали соседи, думали, кто-то влез и убивает бабку. Но никого, кроме неё, дома не обнаружили.

Анфиска лежала на кровати, всё лицо у неё потемнело, словно в ожогах; губы чёрные, сама трясётся и воет страшно. Бабы испугались, бросились в церковь к батюшке, а тот говорит, что нельзя ему по домам с требами ходить – это строжайше запрещено властями. Боялся, что в противном случае его арестуют и сошлют, а храм закроют. Храм и правда скоро закрыли, это случилось перед самой войной.

Вызвали врачей, те отвезли Анфису в больницу. Определили в психлечебницу, и больше её никто не видел. Кто-то из баб жалел Анфиску, как моя мама, но большинство женщин вздохнули с облегчением: теперь никто не будет каркать. А потом вспомнили, как Анфиска иногда улыбалась, показывала на закат и говорила, что всех мужиков скоро солнышко заберёт, мало кто вернётся.

Никто тогда не понимал, что это значит, да и не случались больше смерти после истории с «деревянным пиджаком». Думали – блажит баба. А потом началась война и всех мужиков погнали на запад, в сторону заката, тогда и поняли, что значили Анфискины слова. И действительно мало кто вернулся.