Первым новогодним подарком, который я запомнил, был детский калейдоскоп – трубочка из плотного картона. Глядишь в глазок и видишь яркую мозаичную картинку. Вращаешь трубочку, картинка рассыпается на множество осколков, но тут же складывается в новую. И так бесконечное количество раз.

Говорят, калейдоскоп изобрёл Михайло Ломоносов, но не стал патентовать такое баловство. Впрочем, не знаю, существовали ли в те времена патенты. Зато шотландский физик Дэвид Брюстер со временем не поленился это сделать.

Память – тот же калейдоскоп. Погружаешься в былое, вращаешь трубочку и…

Мы, молодые моряки, стоим на мостике гидрографического судна, восторженно глазеем на мохнатые южные звёзды.

– С экватора в течение года видны буквально все созвездия – от Малой Медведицы до Южного Креста, – снисходительно поучает меня бывалый штурман. – В течение 11 часов 58 минут видна одна сфера ночного неба, а потом Земля поворачивается на 180 градусов, и видна другая сфера. И тоже на 11 часов 58 минут. Вот так-то, док. Вопросы есть?

– Есть. А куда подевались четыре минуты? Ну, которые две плюс две, из каждого цикла?

Оппонент морщит лоб. Минутная выразительная пауза.

– Попал! – восклицает механик. – Попал, док! Штурман убит!
– Куда-куда… Кит проглотил! – раздражённо отвечает штурман. – На этом всё по астрономии. Пошли пить шило.
Спускаемся в кают-компанию. Что там в праздничном меню под флотский спирт? Мантии кальмаров, начинённые икрой летучих рыб. Стейки из тунца. Всё это вчера поймали сами. Болгарские консервы – лечо и компот из персиков. А вот шампанское догадался взять только я.

Бутылку разделили на 23 человека, предварительно охладив в рефрижераторе. Делил лично начпрод под контролем замполита.

Поутру был ритуал посвящения. Впервые проходили экватор я и связист. Нептун с приклеенной бородой, роль которого играл боцман, повелел окунуть нас в тёплую Атлантику. Русалки при этом нагло лезли целоваться. Все ржали, ибо это были ряженые матросы срочной службы.

Почему не в хронологическом порядке? Потому что калейдоскоп! Кто знает, какая картинка времён юности выскочит при следующем повороте? Снова вращаю.

Сидим за столом в ленинской комнате и запиваем лимонадом печенье, вафли и шоколадные конфеты. Ребристые, ушастые, коротко стриженые первокурсники. Только что по телевизору нас поздравил дорогой и горячо любимый Леонид Ильич, и мы дружно чокнулись стаканами с шипучим «Буратино». Ещё полчаса напряжённо-молчаливого чавканья, и звучит команда «отбой».

Входная дверь на этаж закрыта на ключ. Старшина курса Шадрич вместе с дежурным следят, чтобы мы не зависали в туалете и подсобках. Курсовой офицер Гунька демонстративно остаётся ночевать в кабинете. Накануне он стращал: «К жене не пойду, спать с вами буду, но уставной порядок обеспечу!»

В комнате четыре кровати. Лежим молча, и не напрасно – заместитель командира взвода Юра по прозвищу Мамонт открывает дверь и констатирует: «Ага. Здесь спят!»

Выдерживаем мхатовскую паузу.

– Пацаны! – восклицает Вовочка Ребров по прозвищу Рембрандт ван Рейн. – Пацаны, а у меня есть!

Рембрандт лезет в тумбочку и достаёт бутылку болгарской «Варны». Винище так себе, хуже только «Агдам» и портвейн «Три топора».

– Пацаны, с Новым годом!

И вот мы уже сидим на кроватях – стриженые угловатые ушастики – и поочерёдно пьём из горла «Варну», закусываем вафлями, которые догадались прихватить со стола.

Напротив призывно светится окно жилого «профессорского» дома.

– Там, между прочим, девки живут, – шмыгает простуженным носом Рембрандт. – В натуре, студентки. Сюда бы их сейчас. Ну, за любовь, пацаны! И с новым счастьем!

Много лет спустя в питерском ресторане на зимней курсовой встрече мы отошли в сторону с другом, профессором токсикологии Вовкой. Он тоже был с нами в ту новогоднюю ночь. Вспомнили тёмную комнату, вафли, «Варну».

– А что за девки жили в окне напротив? – поинтересовался я.
– Кажется, профессорские дочери, – напряг память Вовка. – Уж и не помню, с какой кафедры был их папа.
– А представляешь, если бы тогда они телепортировались к нам?
– Ха-ха! Да на хрена мы им сдались – тощие головастики в тельняшках и трусах, похожие на сперматозоидов!
– Эй, Вованы, чего ржёте? – грозно окликает нас тамада, ректор университета. – Что за междусобойчик? Поделитесь с однокашниками!

Делимся, и ржут все – полковники, генерал, профессора, доценты – военные пенсионеры.

Вращаю калейдоскоп. Вот дочь Верунчик стоит на табурете рядом с новогодней ёлкой – крошечный куклёнок с пухлыми щёчками и милым носиком, в белоснежном платьице-снежинке. Смотрит куда-то мимо объектива.

Месяц назад Верунчику исполнился годик. Первый Новый год в нашей первой новой квартире с нашей первой доченькой, с моей первой дочкой! А мне всего-то шестьдесят.

Опять кручу волшебную трубу. Купе скорого поезда Санкт-Петербург – Севастополь. Это прекрасно – взять и махнуть в Крым, но почему именно в новогоднюю ночь? А потому что билетов не было ни на 28 и 29 декабря, ни на первые числа января.

В купе молодая пара, севастопольцы, а ещё девушка-студентка, ну и я.

– Ну что ж, – говорит молодая жена. – Раз уж нам так повезло оказаться в это время и в этом месте, будем как дома!

Накрываем стол. Шесть бутылок шампанского выставляю я. Оливье, сельдь под шубой и салат «Мимоза» – со стороны молодожёнов. Девушка краснеет – у неё только бутылка кока-колы и два бутерброда с сыром и докторской колбасой. Но зато она догадалась взять собой в поезд свежую пахучую еловую ветку. А ещё она – девушка!

Всё было сказочно прекрасно в фирменном поезде номер семь в полумраке, под перестук колёс. А в половине первого ночи вдруг раскрылась дверь, на пороге возникла девочка лет восьми в белоснежном платьице и подарила каждому по шарику и открытке. В коридоре стоял её улыбающийся отец – бригадир поезда.

Очередной поворот калейдоскопа, и вот я уже стреляю из пулемёта разноцветными трассирующими пулями в чужое холодное азиатское небо.

– А попробуй написать трассерами в небе среди звёзд имя любимой женщины, – советует командир разведроты.

Пробую. Но у меня неважно получается. Впервые стреляю из крупнокалиберного оружия.

– С Новым годом! – кричит ротный, протягивает кружку с шаропом – афганским 70-градусным самогоном.

Почти тут же подлетает на БТР гарнизонный патруль, и огромный, как горилла, капитан ВДВ начинает орать на нас, выясняя, кто стрелял.

Ротный наливает кружку и капитану.

– Смотрите у меня, парни! – смягчается глава патруля, закусив луковицей. – Начальник гарнизона приказал: невзирая на должности и звания, всех стрелков – на «губу»!

Следующий поворот калейдоскопа, и вот я в операционной хирургического отделения больницы на ночном дежурстве накладываю последние швы на девичий животик после аппендэктомии.

– Молоток! – поощряет завотделением. – Кто научил тебя так ювелирно шить? Сразу чувствуется почерк профессора О.!

На часах 23.50. В коридоре на банкетке волнуется мама девочки:
– Умоляю! Можно мне остаться с ней? Как же там моя Танечка, одна?

Вообще-то это не положено, но суровый хирург вздыхает и пускает маму. Всё равно в новогоднюю ночь палата пуста, а мама никуда не успеет из больницы.

Сидим в ординаторской на диване как выжатые лимоны. Входит операционная сестра.

– Доктора приглашаются в комнату отдыха персонала.

В комнате полумрак и свечи. На столе крошечная ёлочка, шампанское, фужеры, торт и две девочки-сестрички – операционная и постовая.
– С Новым годом, мальчики! С новым счастьем!

Потом был белый танец. А спустя короткое время зазвонил местный телефон: поступил больной. По пути в операционную хирург шепнул мне на ухо: «Нутром чувствую – минимум часа три провозимся! И вот так – каждый праздник. Закон ургентной хирургии».

…Вращаю калейдоскоп и просыпаюсь десятилетним мальчиком в нашей белорусской квартире. Синхронно открывает глаза и садится на постели пятилетняя сестрёнка. Мы смотрим друг на дружку, вспоминаем вчерашний вечер и наперегонки мчимся в гостиную к светящейся ёлке.

Так и есть! Ночью приходил Дедушка Мороз. Сестрёнке положил под ёлочку нарядную куклу, а мне… Мне он подарил тот самый калейдоскоп.

Вращаю его и вижу, вращаю и снова вижу. И опять, опять, опять…

Вспоминаю слова девятилетнего Верунчика про Деда Мороза: «Конечно же, его нет. Но я хочу в него верить!»