В советское время жил один очень известный хоккеист. Он играл в золотой век советского хоккея. Блистал. Его фамилия была у всех на слуху. Но я её называть не стану. Человек ещё, слава богу, жив. Назову его условно Сергей Сидоров.

Тогда хоккей являлся как бы религией, и все мальчишки мечтали стать как Михайлов – Петров – Харламов. ЭмПэХа. А мы, четвероклассники, называли их МэПэХэ.

Это моё детство, мои семидесятые.

Для нас, пионеров-атеистов, МэПэХэ было как Отец, Сын и Святой Дух. Я не шучу. Сейчас вроде бы звучит кощунственно, но тогда мы жили совсем в другом измерении.

Я помню, по воскресеньям, утром, в девять часов, мы собирались на нашем стадионе. Где-то в восемь тридцать его заливали, и в девять лёд уже был готов.

Нас было шестеро. Все мои одноклассники. Перечислять их не стану. Трое уже в более спокойных мирах.

Мы являлись матёрыми хоккеистами. Техники никакой, но артистизм – бесконечен. С клюшками из клееной фанеры. Трое – на коньках-канадах (это круто!) и трое на коньках-гагах (это нечто вроде кнопочного мобильника в наши дни). Я был на гагах. У меня и сейчас кнопочный мобильник. Всё циклично повторяется.

А канады мне родители купили уже намного позже, в комиссионке.

Мы играли три на три. С одной стороны – Михайлов, Петров, Харламов. МэПэХэ. С другой – Бобби Халл, Фил Эспозито и Горди Хоу. ХЭХ.

Ворота – из валенок. Ширина – полметра. Потому что без вратарей. Попасть нелегко.

Шайбу («шайбец») нам вырезал дядя Герки Бухарашвили из списанной покрышки «КамАЗа». И не одну, а сразу шесть – про запас. Потому что к одиннадцати-двенадцати часам воскресенья начинали приходить на лёд протрезвевшие старшеклассники. Они деловито конфисковывали наши шайбы, приговаривая:
– Ну-ка, малолетка, поделись котлеткой. Съем, переварю, потом передарю.

Чаще всего не отдавали, конечно.

Наши маломерные фанерные клюшки их не интересовали. У них были какие-то свои, сконструированные на разных деревообрабатывающих предприятиях.

Потом, кстати сказать, дядя Герки понял, что шайбы – это бизнес. Он стал в промышленных масштабах вырезать из списанных покрышек «КамАЗа» шайбы и продавать их по 15 копеек за штуку. Бизнес его накрылся через год, потому что нормальные шайбы появились в массовой продаже.

Ну так вот. Играли мы матч, а потом менялись. Кто был МэПэХэ, становился ХЭХ. И наоборот.

Внутри команд тоже менялись ролями.
– Чур, я Харламов!
– Чур, я Эспозито!
– Ты уже в прошлый раз был Харламовым. Два раза подряд – пробки сгорят.
– Ладно, тогда я, чур, Михайлов.
Ну и тому подобное.
Играли мы не молча, а истошно крича, комментировали каждое наше действие, как Николай Озеров:
– Михайлов приближается к воротам канадцев! Удар!.. Но шайбу неожиданно перехватывает Бобби Халл! Пас Филу Эспозито! Опасный момент!.. Но нет, Харламов на месте! Он в стремительной атаке!.. Но что это! Горди Хоу останавливает нашего легендарного хоккеиста запрещённым приёмом! Нет, такой хоккей нам не нужен!.. Назначается штрафной удар. Буллит проводит Петров… Удар… Го-о-ол! Советская сборная выходит вперед со счётом четыре-три!

Вот такие были времена. А что сейчас? Ну есть, положим, хоккеист Овечкин. Может, он и замечательный хоккеист. Но ведь он играет там, в звёздно-полосатой Америке. Нет, такой Овечкин мне не нужен.

Ладно, старчески покряхтел на патриотические темы – и хорош. Возвращаюсь к тому, с кого начал, – к условному Сергею Сидорову.

Замечу, что Сидоров – это моя выдумка, так сказать, дымовая завеса. А зовут его в действительности Сергей. А его жену зовут Людмила.

Характер у Людмилы всегда был убойный. Как «Орешник». Говорила всё что думала и слов не подбирала. Сергей, наоборот, несмотря на свою популярность, всегда оставался тихоней. Во всём Людмилу слушался, во всём ей потакал и терпел от нее всё.

Я, разумеется, понимаю, что любая параллель ущербна. Но вся эта картина очень напоминает ситуацию в фильме «Москва слезам не верит». Разница лишь в том, что реальный Сергей, в отличие от кинематографического Гурина, никогда не пил и что реальные Людмила и Сергей, в отличие от киношных, никогда не разводились.

Сергей всегда был на тренировках и сборах. Ездил по всему миру на разные чемпионаты. Когда Сергей уезжал за границу, Людмила ему, как полагается, строго приказывала что-нибудь купить:
– Серый, ты куда в следующий раз едешь?
– В Финляндию, Люсенька.
– В Финляндию… Это типа Норильска.
– Норильск, он, Люсенька…
– Я имею в виду – на Севере.
– Ну да.
– Купи мне там, на Севере, Серятина, шапку. Зимнюю. Из меха какой-нибудь кошки, типа песца. Или выхухоли. Или какого-нибудь бобра, вроде куницы с соболем. Чтоб как у Нади из «Иронии судьбы». С голубой роковой искрой. По типу меховой сказочной короны. Новогодней сказки. Надела – и ты королева Антарктики!.. Только не такие, как у этих убогих, которые про «Вагончик тронется» поют. У этих не шапки, а крысиные береты. А я хочу, чтоб у меня было, как у святых… как у них этот кокошник называется?
– Нимб, Люсенька. Только зря ты так про святых…
– Ладно, сойдёт. Я хочу, чтоб быть Снежной королевой в самом святом смысле этого слова, понимаешь?
– Понимаю, Люсенька.
– Купишь?
– Куплю, Люсенька.
– Уж ты купи, Засерунчик ты мой… Вон ваш хомячок в клетке своей жене такую шапенцию в Норвегии оторвал – вся Москва на неё ходит смотреть, как на Ленина. Не шапка – Мавзолей.
Людмила даже слегка прослезилась.
– А хомячок в клетке – это кто, Люсенька?
– Вратарь ваш, забыла фамилию. Жена его, Зина, мужа так и называет – «мой хомячок в клетке».

Сергей съездил на чемпионат в Финляндию, купил шапку, торжественно вручил Людмиле. Через пять минут:
– Ты что мне купил, придаток клюшки?
– Шапку, Люсенька.
– Я тебе что, Владимир Мономах, эту сковородку на голове носить?
– А в чём дело, Люсенька?
– Да это же мужская шапка, жертва удалений! Да ты будешь у меня в Сочи на пляже лифчик носить, половой извращенец. Я надену твою норильско-финскую ушанку, а ты – мой лифчик пятого размера, и будем ходить под ручку, как Мономах с Надей, народ радовать. В следующий раз смотри, не промахнись, раб коньков.
В следующий раз:
– Ты куда теперь едешь-то, Серамыга?
– В Италию, Люсенька.
– В Ита-а-алию…Так-так-так, Италия, Италия… Италия – это сапоги. Купи-ка ты мне, Серунец, в Италии сапоги. Такие, знаешь ли, крутые. Ну как вот у секретарши Людмилы Прокофьевны в «Служебном романе». Помнишь – «надо брать»? Помнишь?
– Смутно, Людочка.
– Понятно. Шайба в лоб – я Циклоп. Купи мне сапоги. Они должны быть нежные и обтягивающие. Понимаешь?
– Пони…
– Размер у меня, как ты помнишь, тридцать седьмой. У этих европейских бомжей размеры какие-то другие. Разберёшься?
– Разберусь, Люсечка.
– Разберёшься ты… Слушай: мне нужны чёрные сапоги, блестящие, зовущие, берущие за сердце. Чтоб все мужчины стонали и падали с балконов от одного только вида этих сапог. Тебе это ничем не грозит. Я буду тебе верна, как рябина дубу. Понимаешь?
– Я пони…
– Ваш этот свистун-насильник своей жене в Париже такие кожаные гольфы оторвал. Вся Москва к ней ходит, как к памятнику этим… Минину и Поджарскому… Чтоб гольфы изучить.
– Свистун-насильник – это…
– Это ваш тренер.
– Кожаные гольфы – сапоги?
– А ты догадлив, дитя шайбы.
– Поджарский – это Пожарский.
– Слегка гастрономичнее звучит… И всё же. Так ты купишь мне сапоги, Сержунчик?
– Куплю, Люсенька.

Сергей съездил в Италию и купил сапоги. Торжественно вручил их Людмиле. Через семь минут:
– Серый?..
– Что, Люсенька?
– Ты что мне купил?
– Чёрные сапожки на твои стройные ножки, Люсечка.
– А у тебя прицел не сгнил, раскорячка льда?.. Ты же мне два правых сапога привёз, пациент неудачного офсайда. Как я их буду носить? По очереди? Два твоих сапога – и то не пара. Или мне их носить в сочетании с похоронными тапочками?

Дальше было много скандалов. Но всё у этих ребят сложилось хорошо. Сапоги и шапки – это ерунда. Главное, чтобы нам лёд, как и пятьдесят лет назад, заливали в восемь тридцать.