Память у меня хорошая, несмотря на возраст – я родилась весной 1941 года. Отчётливо помню себя с трёх-четырёх лет. А что было со мной раньше, знаю от бабы Кати, матери отца, которая жила в то время с нами. Эти её страшноватые рассказы я слушала, когда мне было 12–14 лет. С тех пор я говорила себе: «Когда у меня появятся дети, я никогда не стану к ним относиться так, как относилась ко мне моя мать». И слово сдержала.

А теперь приготовьтесь слушать.

Семья наша была такой: мама, я – самая младшая, – брат Коля, сестра Тома, баба Катя и её свекровь Пелагея. До двух лет я росла крепким ребёнком, ничем не болела, ходить начала с девяти месяцев. Мама работала в леспромхозе – обрубала сучки и кору с брёвен перед распилом. Эти отходы приносила домой топить печку. Уходила утром – приходила вечером.

Я в том возрасте сама обуваться не умела, поэтому бегала босиком. В результате сильно простудилась, температура поднялась выше сорока градусов. Мама понесла меня в больницу. Там после осмотра сказали: «Сама понимаешь, война идёт. Лекарств нет, а у девочки пять серьёзных диагнозов, с которыми не выздоравливают. Поэтому неси её домой, ничем не корми, давай только воды в бутылочке с соской. Она сама попьёт, когда надо. Умрёт во сне через неделю».

Принесла меня мама домой, положила в деревянное корыто, выдолбленное из большого чурбана, вниз постелила тряпьё… Так я лежала в мокроте. Ни разу мама меня не помыла, ни разу на руки не взяла. Только посмотрит – жива? – и отходит. А у меня были бронхит, лимфоденит, рахит, золотуха, цинга и большой гнойник на голове. Брат Коля, он на два года старше, иногда от своего кусочка отламывал хлеб, мочил в воде и совал мне в рот.

Через десять дней мама снова понесла меня в больницу. Там удивились, что я выжила, и дали путёвку на год в круглосуточный садик.

Из него мама забрала меня только через год. За это время корка с моего лица спала, как маска, зубы выпали до года, нарыв на голове прорвало и осталась плешина, прорвались лимфоузлы – на шее шрамы до сих пор. Я набрала вес, а ноги меня не держали – гнулись, поэтому я ползала на руках и коленках. За этот год баба Пелагея умерла, у бабы Кати сын погиб на войне, ей дали пенсию 22 рубля, и она ушла от нас.

Мы, дети, сидели под замком с утра до вечера. Игрушек и книг не было. Мамин брат Вася, уходя в 17 лет добровольцем на войну, подарил мне побрякушку, брату – машинку, а Томе (она на четыре года старше меня) – куклу. Мы с братом разбили алюминиевую побрякушку – хотели узнать, чем она брякает. Обнаружили четыре обычных горошины. Коля их съел, потому что у меня зубов не было, они выросли только в 7 лет. Свою машинку брат тоже разобрал, а собрать не смог. А у куклы мы распороли брюхо, чтобы посмотреть кишки. Но увидели только опилки. Сестра долго плакала и лупила нас по очереди.

Жили мы на втором этаже, лестница была крутая. Когда вечером мама выпускала детей погулять, я оставалась дома, потому что не могла по той лестнице ни спуститься, ни подняться. Брат приносил мне, вечно сидящей в четырёх стенах, котёнка поиграть, так сестра за шкирку выкидывала его из окна. Коля снова приносил, а она опять выкидывала.

Наступил 1946 год. Мне 5 лет, брату 7, сестре 9. И пришёл отец с войны. Все радовались и надеялись, что теперь станет легче жить. Отец смотрел на старшую – она похожа на него, брат – на мать, а я – на бабу Катю. Но соседка, к которой он ходил в «гости», внушала отцу, что его дочь только Тома, а мы с братом «нагулянные».

И началась для нас весёлая жизнь! Меня отец стал звать «эй, ты, косолапая», а брата вообще никак не называл.

В 7 лет Коля пошёл в школу, а мне дали место в детском саду рядом с домом. Утром мама меня уводила, а брат в пять часов забирал. К приходу Коли я складывала в карман фартука недоеденные детьми кусочки хлеба. Мы садились на лавочку, я доставала «гостинцы», Коля их съедал, и мы за руку шли домой.
Мама после работы, поужинав, учила с Колей буквы и цифры, делала прописи. Он не мог ничего запомнить, она его ругала, он плакал. Я за неделю выучила все буквы, перечитала весь букварь, освоила цифры и сказала маме: «Давай я с Колей буду учить уроки, он тебя боится». С того времени я стала «учительницей» брата. Сестра была в третьем классе, но к нам не подходила, училась плохо.

В 1947 году пришла большая вода. Затопило двор. Мы с Колей прыгали в лужах, брызгали друг в друга. Шла соседка, и мы её случайно обрызгали. Она пожаловалась на нас отцу. Тот не стал разбираться, насыпал на пол в углу крупной соли и поставил меня и брата до утра на эту соль. У крупинок были острые уголки, и минуту простоять было невыносимо, а всю ночь как? Когда отец захрапел, мы смели в кучу соль, сели, вытянули ноги, спиной – на стенку и уснули. Утром он обнаружил нас спящими. Долго всяко материл, но не бил.

На другой день мы залезли в его лодку, привязанную цепью к вбитому колу, и стали раскачиваться на волнах. Так увлеклись, что не видели, как подошёл отец. Сначала взял на руки брата и бросил его в воду за лодку, потом схватил меня и зашвырнул подальше. Я с головой ушла под воду. Брат долго барахтался, выполз на берег и увидел, что меня нет. Я то выныривала, то опять шла ко дну. Так продолжалось долго. Коля бегал по берегу, плакал, искал палку, чтобы мне помочь. Я била руками по воде, отталкивалась ногами от дна и так понемногу приближалась к берегу. Выползла на него еле живая, измученная и замёрзшая. Долго мы с Колей плакали от радости, что не утонули.

Домой боялись идти, но куда нам деваться? Я тогда брату пообещала, что никогда отца не назову «папой». И не называла.

Воспитатель в садике спросила, кто какие знает буквы. Говорю: «Я все знаю и умею хорошо читать». Она не поверила и дала мне книжку – «на, почитай». Я без запинки прочитала, удивила её, заслужила похвалу. С этого дня я стала иногда читать книжки детям вместо воспитательницы. Спросила, где взять другие книги. Она сказала, что через два дома от садика есть библиотека.

Когда я туда пришла, такая маленькая из-за кривых ног, и попросила дать мне книжку, повторилась история с воспитательницей. Библиотекарша убедилась не только в том, что я бегло читаю, но и в том, что хорошо запоминаю прочитанное и могу пересказать. В общем, меня в 6 лет записали в библиотеку. Счастливая я отправилась домой, брат радовался со мной вместе, и я ему потом читала все книжки, которые брала в библиотеке.

1948 год. Я пошла в школу. Явилась в класс хромая. За партой сидел мальчик, назвал меня «косолапой». Я взяла его за чуб и с силой ударила о парту. Из носа пошла кровь. Вошла учительница, спросила, кто его так. Он показал на меня. Меня поставили перед классом и потребовали извиниться. А я сказала, за что его ударила, и что если ещё раз обзовёт, снова получит в нос. Больше в классе меня никто не дразнил. А когда выяснилось, что я умею читать, считать, писать, то авторитет мой вообще вырос.

Во втором классе к Новому году решили поместить меня на Доску почёта, сказали, что надо принести фотографию за 50 копеек. Прошу у мамы денег – мне отказ: «Нет денег. Им надо тебя на доску вешать, вот пусть и фоткают». Нас на той доске было пять отличников, и только я без фотографии, лишь с надписью «Валя Логинова, 2 «А» класс».

В конце учебного года я заболела: рука побагровела от кисти до локтя, боль была сильная. Показываю маме, а она: «В школу иди!» Я пришла в класс, села. Слёзы сами льются. Учительница Вера Васильевна спросила: «Что ты плачешь?» «Рука болит». Она глянула – аж испугалась. Сказала, что надо в поликлинику срочно. «Одна найдёшь?» – «Найду».

Пришла я в поликлинику, сижу, жду. Медсестра спрашивает: «Ты, девочка, с кем пришла? Что болит?» Я показала руку, и она побежала бегом за хирургом. Тот глянул и сказал: «Флегмона. Если бы сегодня не пришла, то руку до локтя пришлось бы ампутировать. У тебя мама есть? Она видела?»  «Видела». – «Что сказала?» – «В школу иди». – «Ты, наверное, плохо учишься, и пропускать нельзя?» – «Я на пятёрки учусь». Не поверили – одежда плохая, сама неухоженная…

Сделали операцию, похвалили, что не плакала. «Завтра на перевязку надо идти, кто приведёт?» – «Сама приду». Дома мама посмотрела, что рука забинтована, на бинте висит, и ничего не спросила. А брат не отходил, жалел и всё спрашивал: «Больно?»

Наутро я пришла на перевязку со своими тетрадками и дневником, показала их доктору и медсестре. Они посмотрели на мои пятёрки, удивились. Долго хвалили и спрашивали, кем я буду, когда вырасту. Я сказала – врачом (но стала фельдшером). На перевязки ходила две недели, меня угощали конфетами и всегда хвалили. Здорово!

1950 год был самым тяжёлым для меня. Когда отец нас бросил в воду, брат сильно испугался. На этой почве у него развился энурез, он стал ночью писаться. Мама его лупила каждое утро. Зарёванный, мокрый, вонючий, Коля шёл в школу. Никто с ним за парту не садился, не дружил, учёба ему не давалась, хотя я ему помогала.

В очередное утро мать стала его бить, а я загородила собой. Она на меня замахнулась: «Иди отсюда, заступница, пока не всыпала». А я ей: «Попробуй только, я тебе не Колька. Я тебе устрою». А что я могла устроить? Но сказала себе: мои дети не будут вот так мучиться – пальцем не трону и ругать не стану. Маме я сказала: «Его лечить надо, а не бить!»

Я заболела: горло, температура. Говорю маме, а она: «Не выдумывай. Иди в школу». Пошла. Учительница пощупала лоб и отправила в детскую поликлинику. Диагноз: скарлатина. Дали направление в больницу. Пошла туда одна, пешком. Пролежала там сорок дней. Ко мне ни разу никто не пришёл. Легла в больницу в конце сентября, а выписали 2 ноября. Привезли меня домой на санях, по снегу.

3 ноября пошла в школу, а 5-го меня приняли в пионеры. Подарили галстук и металлический зажим. Я пришла радостная домой, а там пьяный отец. Он схватил меня за галстук и выбросил в сени. Зажим впился в горло, а руки заломил за спину. Сколько я сидела голым задом (в плавках) на ледяном полу, не знаю. Пришла мама с работы, запнулась об меня, затащила в дом, укутала, чаем горячим напоила. И я ожила.

…Уважаемые читатели, на этом прервусь. Если вам не наскучил мой правдивый рассказ, могу его потом продолжить. Дальше происходило со мной много разного, в том числе хорошего, выводящего меня на светлую дорогу.