Вспоминать Петербург – это пить из богемского бокала белую ночь с вкусовыми оттенками поздней северной сирени или знобящей черемухи, а ещё студенческой летней сессии, растянувшейся на целую жизнь.

Кажется, всем, кто влюблён в Петербург, выдаётся бокал, фужер, стакан, а то и пивная кружка, наполненная белой ночью. Можно выпить залпом и, может быть, даже умереть от передозировки чувств, а можно медленно или очень медленно – и тогда с последним глотком жизнь утратит смысл. Можно угостить кого-нибудь, и тогда этот человек обречён будет приезжать в Питер летом и бродить ночами по набережным Невы, Фонтанки и каналов…

Лучше всего пить, как неторопливо вдыхать ночной опаловый свет, гуляя вдоль Мойки, впитывать белые ночи, приберегая их лекарственный свет на чёрный день, и жить, как пролистывать пожелтевшие фолианты в читальных залах вековых библиотек, где слышен шорох перевёрнутой страницы у тебя за спиной, а повернуться на звук смертельно опасно – там может притаиться любовь с первого взгляда…

В большом городе нынче трудно и даже опасно быть медленным, но время невольно тормозит в парадных старых домов с кафельными печами и немытыми лестницами с пряжками от господских ковров. Время застаивается и плесневеет во дворах-колодцах, и, надышавшись такими субстанциями, обретаешь возможность подниматься по лестницам, останавливаясь у облупленных двухстворчатых квартирных дверей буржуазии девятнадцатого века и коммуналок двадцатого, где чудом уцелевший бронзовый колокольчик профессора – императорского лейб-медика соседствует с табличками «Сидоров – 1 звонок» и даже «Чубайс – 2 звонка»…

И ещё появляется дар видеть тени юных балерин, выпорхнувших из дверей лицея на улицу Зодчего Росси, хочется подержать их, как бабочек, на ладони и потрогать, но это невозможно, потому что они давно состарились и умерли… Я встречу на этой улице не один летний рассвет и напишу о ней:

А девочки этой не было – это плод моего юношеского воображения. А вот тени умерших балерин… Клянусь, что я их видел.

«Люди и созданные ими образы живут до иссякания заложенных в них энергий». Если это так, то Петербург – источник, библиотека, хранилище, подстанция, аккумулирующая людскую энергию, которой надо подпитываться, иначе нет никакого смысла жить и тем более творить в этом промозглом городе… Если это так, то всё ещё бродят по проспектам, аллеям, набережным и мостам знакомые силуэты, иронично или неодобрительно следят за тобой каменные и бронзовые статуи…

Если внимать соннику Зигмунда Фрейда, толкующему прогулки по городу как половой акт, то белые ночи – время массовых вакханалий, с действительно недвусмысленной энергетикой, а трущобные дворы-колодцы с застоявшейся аурой столетий – символизируют больные половые органы.

Как же будет – если по Фрейду – промчаться белой ночью по скоростному диаметру, обозревая с высоты эстакады неопознанный город будущего, с летающей тарелкой спортивной арены и высотками, выросшими прямо из глубин Финского залива?

Субботнее построение курсантов первого курса в полутёмном коридоре общежития: «Предъявить носовые платки, показать подворотнички, ботинки, стрелки на брюках, уставные носки! Кру-угом! Предъявить стрижки!..»

И вот я иду пешком по Литейному мосту, окутанный мелкой пылью октябрьского дождя. Литые решётки ограждения Литейного моста – сплошь полунагие девы-русалки, и каждая пара держит в руках герб. Мне ещё предстоит узнать, что это герб Петербурга, что мост до революции назывался Александровским, что сотворил это чудо архитектор Рахау и всего литых русалок с нагими грудями на мосту 1092 штуки!

И я ещё не знаю, что много раз и много лет буду ходить по этому мосту и напишу годы спустя:

Прикрыт шинелью, дремлет как в теплице,
Букетик роз…
Как долго длится дождь, как долго длится
Литейный мост…

А потом я проникну в пустеющий в дождливых сумерках, ещё не закрытый на зиму Летний сад и впервые пройдусь по опавшей листве среди мерцающих, темнеющих от времени статуй – ещё тех самых, мраморных настоящих, среди которых гулял император, а потом Александр Сергеевич и его Онегин… «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил…»

Меня вот не водили, я сводил сам себя в своё первое курсантское увольнение. А потом Лебяжья канавка, и Марсово поле, и купола Спаса на Крови в строительных лесах… Леса так и не снимут за все шесть лет моей учёбы, а когда наконец снимут, я пойму, почему столько времени ушло на такое чудо… А вот и Зимняя канавка, о которой я напишу шесть лет спустя:

А вот и она – первый петербуржский объект моей влюблённости: маленькая художница в вязаной шапочке с длинными ушками под огромным чёрным зонтом. Художница похожа на Маленькую разбойницу Андерсена – она вот-вот меня шуганёт отсюда, ей не нужны поклонники, но она медлит, и я пристраиваюсь рядом, но вне зонта, под дождём.

– Получается? – спрашивает она. Оказывается, ей очень важно, чтобы кто-нибудь подтвердил сотворяемое ею чудо, подтвердил именно сейчас.

– Ага! – отвечаю я, чувствуя, как предательски хлюпает простуженный нос.

– Иди сюда! – говорит маленькая художница и приглашает меня под зонт.

Она достаёт из рюкзака огромный китайский термос, угощает горячим чаем с настоящим лимоном. Стараюсь держаться так, чтобы она постоянно видела единственную (пока!) курсантскую галочку на моём левом рукаве, мол, я курсант, а не какой-нибудь матрос-анархист…

Маленькая художница старше меня на пару лет и снисходительно позволяет курсантику рисоваться и даже донести её мольберт до метро, и в тот самый миг, когда мне начинает казаться, что в этот самый первый день я познакомился с удивительной девушкой, в тот самый миг маленькая художница снисходительно и просто прощается со мной навсегда. И грусть моя по этому поводу под висячим октябрьским дождём светла. Повзрослев, я пойму, что маленькая художница права, что так было надо, чтобы я всё это запомнил и обо всём этом написал. И если она жива, пусть прочтёт это, вспомнит и улыбнётся, даже если она давно перестала рисовать.

И первые полудетские танцы в едва освещённом холле общежития музыкального училища, когда весь вечер танцуешь только с ней, сначала на «пионерском» расстоянии, когда рука едва касается талии, а между нами может проехать велосипедист, потом чуточку ближе и, наконец, совсем близко, когда её полудетское бедро вклинивается в меня, и нас обоих «накрывает», и воспитательница, сидящая на стуле, грозит ей пальцем, но я этого не вижу и шепчу в её пунцовеющее ушко: «Разрешите вас проводить?»

И её подъезд, или парадная, нет, всё-таки подъезд ленинградской панельной пятиэтажки, где пахнет мышами и ржавыми трубами, но где можно, стоя на ступеньку ниже, расстегнуть её кроличью шубку, погрузить лицо в глубокий разрез выходного платья и застыть так на целую вечность, где она до конца столетия будет гладить тебя по стриженой голове и шептать: «Миленький, ты опоздаешь!.. Миленький, ты опоздаешь!..»

И бег вдоль покрытого туманом канала наперегонки с параллельно идущим катером, об этом я тоже ещё напишу:

Из увольнения отметиться,
Спешу… Шинель, как два крыла.
Большая Добрая Медведица
В берлогу тучи залегла…
Бегу вдоль Мойки (опоздание!)
Быстрее ходовых огней.
А мысли не о наказании.
А всё о ней, о ней, о ней…

И принятый нами в ладони из женского лона новорождённый (от белой мамочки!) негритёнок в родильном доме Снегирёвка… «Это ещё что», – утешала мужеподобная акушерка, приводя нас в чувство в комнате отдыха, разливая из мензурки медицинский спирт, приговаривая при этом:

И возглас престарелой старушки-доцента: «Господа, не смейте шутить в анатомическом театре!»

И красивая мёртвая девушка на столе судебно-медицинской экспертизы. Кажется, она спит, вот только это тело – белое, как свежевыпавший снег, и красный лак покрашенных (может, в последний вечер) ногтей кажется каплями крови на фоне неживой белизны.

– Женщина даже после смерти остаётся женщиной, – вещает задумчиво бывалый профессор. – Ну-с, юноши, и кто мне будет сегодня ассистировать?

И мы, уже бывалые пятикурсники, пятимся к стене, прячемся друг за дружку. И мысли, надеюсь, не вслух: «Ну как же можно умереть такой красивой, да ещё в Ленинграде!»

А вот я бегу по Фурштатской улице на первый в своей жизни амбулаторный педиатрический вызов. В этот день я схитрил, пришёл в поликлинику пораньше, чтобы выбрать пациента повзрослее. Я боюсь не крови, а маленьких орущих спелёнутых коконов, которые не могут пожаловаться сами, показать пальчиком, где болит, открыть по команде ротик. Я не верю их глупым мамашкам с припухшими от бессонницы веками, пытающимся мне что-то внушать от имени своих малышей, убеждённых в том, что я опытный педиатр, а ведь это мой первый самостоятельный вызов. Да, я схитрил, приехал пораньше и выбрал себе девочку целых шестнадцати лет – ещё не женщину, но уже не ребёнка. И все мои однокурсники, если бы приехали в регистратуру раньше меня, сделали бы то же самое.

Я звоню в квартиру, и дверь мне отворяет сама пациентка с распущенными по плечам каштановыми волосами, стройными ножками и налитыми грудками в разрезе наспех запахнутого шёлкового халатика.

– Вы и есть мой доктор? Из военно-медицинской академии? Проходите скорее, я вас ждала, у меня болит горло, я знаю, у меня ангина! Почему знаю? Да потому что у меня, кроме ангины, других болезней не было. Взрослые? Никого, я одна. Бабушка в магазин пошла, а папа с мамой в командировке…

Она садится на неприбранную постель, я смотрю её горло, и убеждаюсь – это действительно банальная ангина. Торопливо выписываю лекарства и направление на анализы в поликлинику. Собираюсь уйти и вдруг слышу:
– Доктор, как же так? Неужели вы меня не послушаете фонендоскопом?

Ах да, я совсем забыл, больных положено смотреть от и до, по всем канонам пропедевтики внутренних болезней. За это нам всерьёз достаётся от привередливых профессоров. И я слушаю её сердечко, но ничего не слышу, потому что вижу и думаю, вижу и думаю: ну как же может сотвориться из ничего такая красота?

И тут раздаётся возглас и звук упавшей авоськи, и в дверном проёме появляется бабушка с открытым от изумления золотозубым ртом. И внучка звонко кричит:

– Бабушка, бабушка, не бойся! Это настоящий доктор из военно-медицинской академии!

И только сейчас замечаю, что я не надел белый халат.

А через неделю я смотрю её снова, уже повеселевшую, с нормальными анализами и без температуры, и говорю, что доктор ей больше не нужен, нужно только кровь пересдать через десять дней.

– Я знаю! – восклицает Сонечка (её так зовут!). – Это нужно для профилактики порока сердца! Только доктор мне нужен…

И пунцовеет, и они уговаривают меня попить на прощание чай с тортиком, просят не забывать, прийти ещё… Я чувствую, почему, и… закрываю дверь навсегда, чтобы вспоминать девочку с ангиной всю оставшуюся жизнь.

А вот мы грузимся на теплоход в белой ночи и пьём посреди Невы шампанское из горлышек бутылок, блистая кортиками и золотом лейтенантских погон, и проплывают в тумане гранитные парапеты и лестницы с целующимися у воды влюблёнными парами.

Моего ровесника поэта Вовки уже нет среди живых, но живы во мне его ночные офицерские стихи:

Нам предстоит ещё почувствовать, какое счастье приезжать сюда «с флота» и промокнуть под балтийским дождём. Нам предстоит ещё приезжать сюда в отпуск и на учёбу, кто-то вернётся в родную альма-матер, а многие станут петербуржцами…

И в суматохе будней, и в колыбельной трясине выходных нам будет некогда, а то и лень ходить в Эрмитаж, Летний сад, любоваться Янтарной комнатой, Невой, Фонтанкой, каналами… Нам, живущим в этом городе, всё время кажется, что впереди ещё целая вечность и мы всегда успеем, но кто-то уже никогда не увидит всего этого…