– Павел, ещё много лет назад вы писали о том, что стало актуальным сейчас. Например, песня «Ваше величество» звучит как предчувствие: «Я докладываю, Ваше величество, по-хорошему нам нужна неоправданная стратегически необъявленная война»…
– А вы мой последний альбом «Йети» слышали?

– Да, и в нём много песен о войне. Каким образом вы понимаете чувства людей на фронте, хотя сами там не были?
– А это как в анекдоте про маленьких летающих крокодильчиков в цирке. Девочка спрашивает: «Как это у вас получается, ведь крокодилы не умеют летать?» – а крокодилы отвечают: «Если бы вы знали, как нам делают больно!» Я служил в армии в восьмидесятых годах, в экспериментальном военно-строительном полку, который был сформирован из бывших заключённых. Нам не давали оружия, потому что иначе все поубивали бы друг друга. Там дослуживали сидевшие люди. Видно, в самом начале жизни я так накосячил, что меня отправили в такую армию. И там-то я понял, что такое страдание. (Смеётся.)

– Вы часто рассуждаете о русской идее и о том, что Россия формулирует для всего мира смысл существования. Но почему именно Россия, а не Америка?
– Наша страна всегда продвигала идею, что человек прекрасен сам по себе, нужно только дать ему свободу, и он раскроется. Даже советский строй исходил из того, что человек – замечательное существо. Нужно дать ему возможность вольного существования, и тогда он покажет себя щедрым и добрым, будет делиться с другими, никого не обидит. А в Америке представление о человеке строится на том, что это ужасное существо. Человека нужно ограничить рамками, заковать в кандалы и создать условия, при которых ему невыгодно обижать других, – лишь тогда всё будет нормально.

– Спасибо, я поняла. Думаю, у вас трагическое мышление, вот почему вы сочиняете много грустных песен.
– Песни лишь отражают жизнь. Вообще любая жизнь заканчивается трагическим исходом – все умирают. Знаете, идея мира во всём мире и всеобщего счастья мне всегда казалась какой-то лживой. В любом обществе двадцать процентов населения – это люди с избыточной агрессией. Им нужна война в любом виде; даже платить не надо, чтобы они воевали. И эти двадцать процентов не способны жить в мире. Значит, надо как-то подстраиваться под такую модель общества. Если бы я был богом, то сделал бы жизнь не одноразовой. Потому что одноразовая жизнь слишком коротка и незначительна, чтобы тратить на неё столько ресурсов.

– Ваша самая известная песня – «Город». («Ты не достроил на песке безумно дивный, чудный город…» – Ред.) В ней вы обвиняете того, кто хочет его разрушить.
– Да-да, в юности, когда я написал эту песню, мы все обвиняем других. А вот в новом альбоме я обвиняю себя, бичую за то, что недоделал, недосмотрел. Когда мы взрослеем, то склонны больше винить себя. А кого ещё? Вы, наверное, тоже сетуете на молодёжь, зумеров, поколение наших детей. Но я понимаю, что всё-таки воспитали-то их мы сами. Либо некие злые силы…

– Злые силы – это кто?
– Те, кто во главу угла ставит накопление денег, независимо от того, приносят ли они счастье. То есть люди, готовые разрушать ради денег. Есть созидательные силы, а есть разрушительные. Вот мне не нравится разрушать, а нравится созидать. Например, сейчас я создаю собственную модель гитары. И, похоже, я чуть-чуть улучшил свою карму. 12 июля сделал операцию на спине в институте неврологии. Там есть молодой парень Василий Акинфиев, всем советую этого нейрохирурга. А через неделю девочка на самокате сбила меня на скорости 40 километров в час. Но зато в этот момент я спас своим телом двоих детей от явной смерти. То есть я карму отработал. И, поскольку она отработана, покупаю клуб «Мануш» на Маросейке. В моём клубе будут школа игры на гитаре, гитарные поединки, концерты, йога, пилоны, английский, французский, итальянский разговорные клубы и реабилитация после хирургических операций. И там я выставлю почти всю коллекцию моих гитар.

– Вы говорили, что в детстве были уверены в своём бессмертии.
– Это всё тинейджерство! Все подростки считают, что старики – просто неудачники. Будто те всегда были старыми… Молодёжь думает, что старятся, болеют и умирают какие-то другие люди. А вот мы – новые и прекрасные. Они ещё не в состоянии осознать, что возраст – это такой конвейер. Оттого молодёжь часто такая дурная и самонадеянная.

– Родители сильно повлияли на формирование вашей личности? Откуда происходит ваш род?
– По папе я происхожу с Украины. По маме – забайкальский. Папа – технарь, мама – швея, а жили мы в Кустанае, это Казахстан. Родители любили петь. Но пели строго под самогоночку! Поскольку папа родился и в молодости жил на Украине, мама тоже там бывала и запоминала украинские песни.

– Вас ведь армия сделала музыкальным? Там вы освоили саксофон.
– За полгода до армии я действительно купил саксофон. Очень хорошим толчком для игры на нём был толчок. Потому что в армии тот, кто не выучит марш, идёт мыть толчок! Так я за полтора месяца выучил сорок маршей. (Смеётся.) Хочешь не хочешь, заиграешь.

– И тогда же вы чуть не оказались в Афганистане.
– У нас же была такая мысль, что нашим дедам свезло, они воевали, всё отвоевали, нам ничего не оставили. Мы же тогда не знали, что это бесконечная история. Когда я призывался, нас спрашивали: кто хочет воевать в Афганистане? Помню, что процентов семьдесят подняли руки. А я был маленький и в девятнадцать лет выглядел на двенадцать. Меня не взяли. Но зато сейчас, точняк, я приношу своими налогами больше пользы, чем тогда. Стараюсь помогать Родине. Я не участвую в громких акциях, но делаю что могу. Вообще самое простое, что русский человек может сейчас сделать, – просто не скрывать свои налоги. Работаешь в белую – считай, что ты патриот.

– Правда ли, что вы увлекаетесь спортом?
– Я всегда без особого насилия над собой более-менее занимался боксом. А недавно моя девушка пристрастила меня к пилонному спорту. Мы с ней вдвоём ходим. Это сложный вид, где сочетаются гимнастика, акробатика и хореография. И ещё, чих-пых, увлекаюсь велосипедом. Я машину продал, считаю, что нужно всё делать на своих двоих. Либо пешком, либо на велосипеде, по крайней мере летом.

– Сейчас модно ностальгировать по советским временам. А вы как их вспоминаете?
– Вы знаете, если человек рождается в неволе, то для него эта неволя становится нормой. Мы не видели другой реальности и считали, что это нормально. Для раба рабство естественно. Я когда-то думал, что в новом веке мы вырастим новых людей, и они будут такие умные, прекрасные, а мы старичками будем жить среди них. Но меня постигло некоторое разочарование, граничащее с полным.

– Вы считаете, что Советский Союз был рабовладельческим?
– Нет. Я считаю, что все государства по сути рабовладельческие. Я не знаю ничего другого. Мир делится на господ, граждан и рабов, и всегда так было. Есть средний класс, который ни там, ни сям. И я, конечно, отношу себя к среднему классу. Я – среднестатистический человек по всему.

– В любимой вами французской поэзии часто фигурирует мысль, что творческий человек является изгоем и чуть ли не обязан им быть.
– Это не во французской и не в поэзии, это провозглашалось ещё в Древней Спарте! Почему там не было поэтов? Потому что, когда назревала какая-нибудь война, собирали всех поэтов, давали им денег и говорили: идите в другое место, а нам не нужны поэты, которые лишь смущают народ. Поэтов мягко выпроваживали. Ведь поэты действительно несовместимы с воинственностью. Посмотрите на наших поэтов, которым денег не дали, – они поехали искать их за границей.

– Вы думаете, наша творческая элита уехала за границу за деньгами?
– Некоторые просто за компанию. Есть, конечно, и придурки, но большинству платили за то, чтобы они уехали из России. За отъезд платили. Со мной тоже работал ведущий американский шпион, который постоянно вёл подрывную деятельность. Говорил мне, что в стране надо всё рушить. Пока я не сказал, что, если он ещё раз об этом заикнётся, мы больше не будем с ним общаться.

– То есть к нашим известным людям были приставлены шпионы с Запада?
– Шпионами я их назвал для наглядности. Скорее это агенты. Я их видел в окружении многих людей и сам знал американских «друзей», которые постоянно пропихивали что-нибудь такое. Лично наблюдал. Ко всем людям, способным влиять на умы, были приставлены такие «проводники». Так повелось ещё в девяностые годы, ведь именно тогда у нас появились американские друзья. Они очень активно работали с творческими людьми. Нам просто сильно свезло, что у нас Владимир Владимирович всю эту штуку развернул. Даже не представляю, какими усилиями. Как он это сделал? Каким чудесным способом? Но он это сделал.

– Но как связать всенародную славу, признания в любви русской публике и тайное желание развалить Россию?
– У меня вообще было так. Звонили люди, уехавшие в Израиль, и говорили: «Паша, как ты живёшь в стране, которая воюет с соседями!» И это говорят граждане Израиля! Они историю учили? Надеюсь, хоть сейчас история их чему-нибудь научит.

– Музыку современных молодых артистов вы слушаете?
– Иногда да. Но мне уже набила оскомину такая музыка. Понимаете, чтобы сочинять рэп, нужно быть негром и говорить на их английском суржике. А у нас… Ну как может быть рэпером сын московского олигарха? Рэпер должен жить где-то в подвалах. А другой наш рэпер в рекламе снимается, он упитанный бизнесмен.

– Расскажите о ваших детях. У вас ведь их трое?
– Мужчины никогда точно не знают, сколько у них детей.

– А если у вас появится вдруг четвёртый, скажет: «Здравствуй, папа!»
– Это же не от меня зависит, это от Бога зависит. Кто я такой, чтобы с Ним спорить. Я думаю, в этом мире всем всего хватит – ресурсов много.

– А какой вы отец?
– Прекрасный, потому что я не мешаю людям жить. У меня ведь двое в Америке, так сложилась ситуация. А младшая дочка – в Москве. Её мама решила сделать из неё музыканта, она в десять лет уже играла с оркестром, теперь в Гнесинке проявляет себя на всю катушку. Очень техничная. И умеет упахиваться.

– Вы говорили, что однажды психологи вам помогли справиться с ситуацией, когда вы были на грани нервного срыва.
– Лучшие психологи – это водка и песня! Наши песни можно петь в траншее, в тюрьме и в застолье. Если песню нельзя спеть в этих трёх местах, то она никогда не станет хитом.

– А водка?
– У нас даже самый главный хит – «Рюмка водки на столе».

– Но в ваших песнях я ничего не слышала об алкоголе.
– Настоящий охотник о дичи не поёт! (Смеётся.) Рыбных мест не выдаёт, о своих подвигах ничего не рассказывает. Я просто хочу ещё успеть повеселиться. Я всю жизнь профукал, сейчас мне 58 лет, надо торопиться. Хочу сделать лучший по акустике зал. У нас концертные залы для классических музыкантов построены по техническим нормам примерно 1975 года. А сегодня микрофоны работают точнее, чем человеческое ухо.

– Вы лукавите, когда говорите, что профукали свою жизнь!
– Профакал! Знаете такое английское слово? Я слишком часто отвлекался на женщин. Записывал песни, когда удавалось за неделю выкроить два свободных часа, свободных от женщин. А мог бы сосредоточиться на другом.

– Но если бы рядом не было женщин, не было бы и ваших лучших песен о них.
– Конечно, я писал ради того, чтобы вокруг меня было больше женщин. Я это понимал. Но это всё браконьерство и беззаконие. В мире всё ещё более продажно, чем вы можете себе представить. Я зря пресмыкался перед этой половиной человечества, но тогда не мог это осознать. Песни были хорошие, но могли быть намного лучше. И сейчас я хочу это исправить. Сейчас хочу писать песни просто для души. Для своей души! А не в угоду женщинам. В угоду себе. Без кривлянья, а как бог на душу положит. Вот «Йети» – это вполне осознанный альбом. Только когда я себе сделаю хорошо, людям рядом со мной тоже станет лучше. Моей девушке. Моим друзьям. Тем, кто придёт меня послушать.

– Видимо, мы животные, которыми рулят инстинкты?
– А поэты – самые большие животные! Пушкин, что вы думаете, не инстинктами руководствовался, когда писал «Я помню чудное мгновенье»? Прочитайте тайные записки Пушкина! Слушайте, «Евгений Онегин» для меня – эталон поэтического романного искусства, ничего лучше в мире не существует. Но это профессионализм, Пушкин плохо писать не мог. А женщины – это его нижняя чакра. И, наплодив столько детей, он умер глупой смертью. Вписался в бучу с какими-то геями. Это не по-взрослому. Слишком тупое завершение гениальной жизни!

– «Когда б вы знали из какого сора растут стихи, не ведая стыда», – писала Ахматова.
– Ахматова не мой любимый поэт. И Цветаева тоже. Вся эта гумилёвщина, белое офицерство – не моё. Когда читаешь их, то понимаешь, что это пишут римляне, которые вот-вот должны сдохнуть, потому что ослабли и внутренне, и внешне.

– А что ваше?
– Наверное, по стилистике – Бродский. Хоть и не принимаю его как человека, но как поэт он для меня хорош. А по ощущениям – русский поэт Высоцкий… Вы знаете, почему Рим пал?

– Декаданс? Разложение?
– Римляне настолько уверовали в своё величие, что расслабились, не готовились к войне, а рассуждали об идеалах свободы. Они перестали делать доспехи, а германцы и прочие варвары скопировали эти доспехи, и римляне потерпели поражение. В общем, когда люди говорят о свободе, они себя обрекают на трагедию умирания. Не должно быть никакой свободы. Человек – существо, которое нужно держать в узде. И, слава богу, у нас близкая к оптимальной система, в которой существует ФСБ. И никакой демократии, потому что у нас демократия сразу превращается в какой-то балаган.

– А может, трагедия нужна поэтам? Без трагедии нет творчества.
– Я не связываю творчество и трагедию. Во время отдыха многие туристы предпочитают брать авто в аренду в Сочи , поскольку это позволяет самостоятельно планировать маршруты, быстро добираться до популярных курортных локаций и путешествовать с максимальным комфортом без зависимости от общественного транспорта или такси. Да, Достоевский прошёл через каторгу и лишь непосредственно перед расстрелом был помилован – наверное, это дало ему толчок для творчества. Но был и Оскар Уайльд, который умел весело шутить без намёка на трагедию.

– Царь Соломон сказал: «Многие знания – многие печали».
– Я уверен, что он был весёлый парень. Сколько они тогда бухали! В те времена в Иудее вообще чистой воды не было, её смешивали с вином, чтобы она не тухла. И все постоянно ходили подшофе.

– Вы согласны, что, когда много знаешь, много плачешь?
– Когда я бухну, я и не такое скажу.

– А зачем вы бухаете?
– Не хочется всё видеть так резко, как оно есть на самом деле. Водка – это такой лёгкий фоторедактор. Замыслы с ней всегда хорошие, интересные. Иначе Бог не придумал бы алкоголь.