Прошли дожди, и дорогу в селе Загорье так развезло, что местные жители переходили на другую сторону по камням на цыпочках или плотно шагали по настеленным доскам, из-под которых била жижа. В это время в Загорье и приехала из города фельдшерица Нина Михайловна. Женщина она была нервная, раздражительная и в силу этого везде замечала недостатки, даже если они почти не бросались в глаза.

Приехала она по двум причинам: соблазнившись хорошими подъёмными, на которые можно купить машину, и с намерением обрести покой в этом большом селе, красивом и длинном, как растянутая во всю улицу гармонь.

Поначалу так и было. Она убедила себя, что от тихих домов с резными наличниками, от полей, озера и далёкого леса на неё волнами сходит покой, и она купается, нежится в его тёплых ласкающих струях. На второй день она пошла в магазин, не удержалась на обочине, соскользнула в лужу, промочив ноги, и раздражение вновь, как заноза, впилось в неё.

Казалось, что тут странного, если на дороге после дождя много луж, если за одной лужей, точно на географической карте, похожей очертаниями на Чёрное море, следует другая, продолговатая, в виде моря Каспийского? Любой не обратит на такую мелочь внимания, незлобиво ругнётся или посетует на свою неосторожность. Но фельдшерица уже не могла остановиться и, как всегда бывало в минуты раздражения, представила, что пишет в газету язвительное письмо.

«Конечно, в ваших газетах всё хорошо, – мысленно начинала она. – Почитаешь вас, щелкопёры, и диву даёшься – там дорогу новую сделали, в другом месте мост построили. Где эти мосты и дороги, я не вижу, зато наблюдаю перед собой грязную улицу, и странно, что на ней ещё не лежат хрюкающие свиньи», – и, словно наяву, видела перед собой длинный строй журналистов с виновато поникшими головами.

Как часто бывает, один недостаток вытягивал за собой и другие.

Следом вспомнила о дымившей в медпункте плите, о том, что в её жилой комнате стены оклеены не обоями, а газетами, как в послевоенном бараке… И чуть было не затопала от возмущения, но вовремя удержалась, с надеждой посмотрела на дома, поля, озеро и далёкий лес, ожидая, когда оттуда на неё наплывут ласковые волны покоя.

– Ничего, поживёт, пообвыкнет и успокоится, – сказал о ней как-то старик Петраков. – Нервных в нашем селе сроду не было.

Эти слова Нине Михайловне передали старухи, приходившие к ней на приём, и она спросила:

– Кто этот Петраков?

– Наш бывший директор совхоза. Ваш сосед, вот его дом за забором. Живёт одиноко, бобылём.

Ещё до приезда в Загорье она слышала, что все деревенские, посмеиваясь, видят в городских нелепых, неловких, не приспособленных к жизни людей, не умеющих делать даже такую простую работу, как затопить печь, наколоть дров или вскопать огород. Скорее всего, старик был из числа этих насмешников. «Меня так просто за жабры не возьмёшь, не на ту напали», – подумала она, настраиваясь на решительный лад.

В начале мая зацвели сады. Выходя на высокое крыльцо медпункта, Нина Михайловна видела соседа, сидевшего под яблоней на табурете, будто внутри бело-розового облака. Ветви над его головой покачивались, словно облако летело, подгоняемое ветром.

Старик сидел, тихо улыбаясь, наблюдая за пчёлами, и было видно, что их полёт, их сытое гудение и та деловитость, с какой они окунались в цветки, как по пояс наклоняется над срубом колодца истомлённый жаждой путник, – доставляет eмy удовольствие. «Тот ещё работничек, у caмого забор валится на две стороны, дом перекосился, а он радуется», – возмущалась Нина Михайловна и уходила с крыльца, потому что начинался приём.

Работы у неё было немного, не то что в городской поликлинике. В селе больные, а это обычно старухи, лечились редко. Измеряя давление и делая уколы, она привычно ждала небольшого вознаграждения, но старухи смотрели на неё размытыми голубыми глазами с такой наивной доверчивостью, что намекать о плате было бесполезно – всё равно не поймут. И она снова раздражалась и сердилась, не на больных, конечно, а на их непонятливость.

Мысли о Петракове не давали покоя, и, когда не было работы, она cмотрела в окно на старика, по-прежнему упорно торчавшего в саду, словно он сросся со своим табуретом до одеревенелости. И по-прежнему с его лица не сходила тихая понимающая ласковая улыбка. Он казался очень счастливым, и ей становилось завидно, что он знает какой-то неведомый секрет, как жить не нервничая, не злиться, не топать ногами и не писать мысленные язвительные письма в газету. Может быть, от старости он уже представлял себя в райском саду, думала она, когда не надо ни есть, ни пить, ни спать, а только радостно внимать тишине и покою?

Изредка к старику заходили знакомые, садились рядом на траву, разговаривали, смеялись, то и дело поглядывая в её сторону, и недоверчивой фельдшерице казалось, что это Петраков сейчас рассказывает гостям, как она попала в лужу, а потом трясла в воздухе ногой. И выходило, что старик, пень замшелый, сидит не просто так, а следит за ней, ожидая очередного промаха.

В середине мая в селе начали копать огороды. Пахло горечью от зажжённых костров, все ходили по своим участкам с лопатами и вилами возбуждённые, хмельные от весеннего воздуха, перекликались, и было странно, что только ради посадки картошки, а не для чего-то значительного и огромного, затеяно такое дело. От разрытой земли шёл тёплый дух, и спорая работа вокруг вызывала у Нины Михайловны приподнятое настроение.

Она зашла в сарай, где от прежней хозяйки сохранился садовый инструмент, и тоже принялась копать, подчиняясь общему праздничному порыву. Ей было приятно работать вместе с другими, хотя затекла спина и надо бы всё бросить, но она убедилась, что тяжёлая работа успокаивает.

Выходила она в огород на второй день, на третий, и так уставала, что не было сил замечать недостатки. На четвёртый день она по примеру соседей решила посадить не только картошку, но помидоры и огурцы, ведь на городском рынке ранние овощи стоили очень дорого. И всё время над головой одна за другой пролетали на север гусиные и лебединые стаи, и небо звенело их хрустальными голосами.

За делами она, вместе с недостатками, перестала замечать и старика Петракова. Они так ни разу не поговорили, но, когда пришла самая горячая пора, когда надо было сажать картошку, лук, сеять морковь, готовить грядки под огурцы и помидоры, а разрытый участок напоминал поле сражения после артобстрела, оживший старик вдруг поинтересовался, крикнув издали слабым голосом:

– Огород наладились делать, Нина Михайловна? Хорошее дело. А где же ваш муженёк? Вдвоём дело пошло бы быстрее.

Откуда он знает о Пете, всполошилась фельдшерица. Перед самым отъездом она со скандалом разошлась со своим гражданским мужем Петей, с которым не прожила и года, и для всех в селе была женщиной свободной.

Старик по-прежнему улыбался ей, ожидая ответа, но теперь в его улыбке она увидела насмешку. Сосед-то, оказывается, не так прост и знает слишком много, подумала Нина Михайловна. А потом вспомнила, что он, как и все деревенские, считает её, городскую, нелепым, неловким и неприспособленным существом, и раздражение снова впилось в неё занозой.

Лопата, вилы и грабли сделались неуклюжими, грядки вышли неровными, а ряды посаженной картошки – кривыми и извилистыми, напоминающими след от проползшей змеи.

В тот день она ушла из огорода раньше обычного, закрыла дверь на крючок, но не могла отделаться от чувства, что старик подглядывает за ней даже сквозь стены. От беспомощности, обиды у неё заныло в груди. Можно, конечно, затопать ногами или написать мысленное письмо в газету, но это не поможет.

В городской поликлинике она умела укоротить стариков и старух. Те привычно казались ей на одно лицо, и она проходила мимо сидевших на стульях и кушетках больных, как вдоль забора с одинаковым штакетником. Порой находился один, вставал ей навстречу, чем-то возмущался. Но стоило взглянуть построже, повысить голос, обидно съязвить: мол, что это вы, гражданин, забыли, куда пришли, или по привычке память дома оставили, – как выдвинувшийся было гражданин вновь задвигался, смущённо теряясь в общем безликом ряду.

Но в поликлинике она была на своей территории, а больные в гостях, здесь же на своей территории находился Петраков. И Нина Михайловна понимала, что одним взглядом, голосом и язвительностью соседа не проймёшь. Следовало действовать по-другому, и она уже знала, как действовать.

Нина Михайловна выглянула в окно – Петраков сидел на прежнем месте – открыла дверь и направилась к старику. Она шла широким, решительным шагом, с таким чувством отчаянной решимости, настраивая себя на беспощадный лад, с каким уставшее войско идёт на штурм неприступной крепости. Старик ждал её с обычной ласковой улыбкой, думая, что фельдшерица хочет посоветоваться по огородным делам, и сам собирался поинтересоваться, сколько вёдер картошки она будет сажать.

Он так и продолжал улыбаться, когда подошла Нина Михайловна.

– Ну что, Петраков, вспомнил меня? Вспомни, вспомни, как ты сгубил мою молодость, – она смотрела на старика с напором, не давая возразить. – Что ты мне говорил на курорте, какие клятвы давал, злодей? – она правильно рассчитала, что директор совхоза должен бывать на южных морях и курортах, не летом, конечно, не в страдную пору, а осенью, ближе к зиме. – Я, дура, и поверила. Потом уехал, бросил, обесчестил, а у меня в то время жених был.

Фельдшерица видела, как менялось лицо Петракова, как сходила улыбка, глаза делались растерянными и пустыми. Правда, при упоминании о курорте взгляд его вильнул в сторону и вниз – видно, был за Петраковым какой-то курортный гpex, – и это наполнило её уверенностью и торжеством.

И она продолжала говорить про сломанную жизнь, про то, что наконец-то нашла погубителя, специально приехала в село, чтобы увидеть его бесстыжие глаза. Слова выходили весомыми, тяжёлыми, точно гербовая печать, которой она шлёпала и шлёпала по бывшему директору, словно вбивая в табурет, и ей даже показалось, что Петраков уменьшился, наполовину уже вбитый.

На следующий день старик не вышел в сад, и табурет одиноко простоял до вечера, как бы укоряя Нину Михайловну. Не было его и через неделю, и фельдшерица забеспокоилась. Побывав в магазине, она спросила продавщицу:

– Что-то я соседа Петракова давно не вижу, не заболел ли?

– Вы медик, вам виднее, – ответила продавщица сердито, словно откуда-то узнала о её обвинениях в адрес старика и теперь ничего, кроме презрения, к фельдшерице не испытывала.

– А в магазин он заходит?

– Кажется, вчера был.

Нина Михайловна поспешила обратно. Несмотря на раздражительность, сердце у неё было сострадательное. Зачем она унизила старика? И теперь ей стало его жалко. Быть может, он даже заболел, одиноко лежит в кровати, умирая и напрасно ожидая помощи. И сердце тут же подсказало выход: иди, проведай, иди, повинись в возведённой напраслине.

Хотя было стыдно, Нина Михайловна пошла к соседу. Петраков, к счастью, не умирал и даже не лежал в кровати, а, встав на колени возле ведра с водой, мыл пол. Накануне ночью он почти не спал, вслушиваясь в шум сада и вздохи старого дома. В сенях у него давно потекла крыша, пришлось поставить под прореху таз. И когда прошлой ночью зашелестел по крыше дождь, в посуду звонко закапало, словно туда бросали монетки, и старик воспринял это как напоминание дома, что пора раскошелиться на ремонт.

– С пенсии, с пенсии всё налажу, – подал он голос, хорошо слышимый в ночной тишине, пообещал завтра для начала вымыть в доме полы, и капель вроде утихла.

Мыл он неумело, вяло поводя перед собой тряпкой, задом наперёд двигаясь к двери. Нина Михайловна не впала в раздражение, но подобная неловкость её покоробила.

– Кто же так моет, дедушка! – воскликнула она. – Только грязь разводите. Швабра у вас есть? Давайте, сама домою.

А потом они пили в комнате чай, и от сохнувшего пола веяло чистотой и влагой. Бывают чаепития скорые, на ходу, бывают неторопливые, с расстановкой, рассчитанные на долгую беседу. Фельдшерица и Петраков пили неторопливо, но о чём говорить, не знали, опасаясь ненароком вспомнить недавнюю встречу в саду.

Так они ещё долго играли бы в гляделки, пока старик не вспомнил, что давно хотел узнать, сколько вёдер картошки Нина Михайловна собирается посадить.

– Уже посадила, – поддержала она разговор, – восемь вёдер.

– Ого, много. Столько одному и за два года не съесть.

– А я на рынке продам, – эта мысль только что пришла на ум, удивила и обрадовала её. – Куплю машину и буду возить в город.

– Дело хорошее, – согласился старик. – У меня осенью яблок девать некуда, собирайте и тоже везите.

– Ой, да что вы, вам и caмому деньги нужны.

– Куда ещё больше. Пенсия, и сын из Владивостока присылает, он у меня военный моряк, капитан второго ранга.

И пошли разговоры. Про пенсии, зарплаты, про огород. Петраков посоветовал Нине Михайловне посадить у себя яблони. Он уже дважды уходил на кухню подогревать чайник и кричал оттуда:
– Только сажайте на северной стороне, чтобы яблони, когда разрастутся, не затеняли землю.

Они проговорили целый час, проговорили бы и дольше, но к медпункту подошли две нарядно одетые старухи, в новых платьях и косынках, как, наверное, ходили в молодые годы на танцы. Начинался приём, и фельдшерица заторопилась, пообещав заглянуть вечером.