Солнце в тот день было особенно ласковым и, решив, что нам нужно прогреть косточки, жарило нас изо всех своих солнечных сил. Накинув на головы косынки, мы сели в лодку и полетели на Дауту (урочище на острове Сахалин. – Ред.). Но, не протарахтев и пары километров, допотопный наш мотор, купленный доверчивым дядей Ваней у местных бессовестных авторитетов за круглую сумму, вдруг закашлялся и, захлебнувшись водой, заглох.
Мы, растерянные маленькие людишки, остались вдруг совершенно беспомощные посреди огромного залива. Что делать? До Дауту на вёслах не дойдём.
Подгребли к Гиляцкой косе, вылезли на сушу, вытащили мотор на песок и, разобрав его основательно, принялись копаться в нём, чесать затылки, ругать чью-то мать и плеваться. Так, промаявшись под палящим солнцем пару часов, бросили мы это гиблое занятие и решили идти вдоль берега до горлышка, самого узкого места между двумя берегами, где налечь на вёсла и лихо переплыть залив, а там и до Дауту недалеко.
Но как же мы потащим лодки? А вот как. Смекалка дедов, которые шли с нами, оказалась удивительной в своей простоте, но я, например, никогда бы не додумалась до такого.
Они выбрали единственного молодого парня, Андрюшу двадцати пяти лет от роду, привязали к его поясу на длинной верёвке лодку и отправили таким образом вдоль берега. В тот день Андрей стал своеобразным пешим буксиром. Вторую лодку старики тащили сами, по очереди.
В лодке сидела дядь-Лёшина жена, шустренькая моложавая старушка, и рулила веслом, иногда отталкиваясь длинным, загодя заготовленным шестом от дна, когда лодка прижималась к берегу и садилась на мель. Мы же с двоюродной сестрой моей Венерой схватили пакеты и, поднявшись чуть выше линии воды, побежали набивать рот шикшой, рябиной и собирать грибы, коих рассыпано было вдоль всей косы немерено. Бегали, прыгали по кустам, но боковым зрением цепко следили за лодками.

Андрей шёл шустро, старики еле поспевали за ним. Ну а что, он молод и силён. А ещё был он очень красивым нивхом. Только Андрей не совсем нивх, а наполовину татарин. Ростом чуть выше среднего, коренаст, широкоплеч и в целом парнишка крепкий. Старики не просто так взяли его в путешествие.

Лицо у Андрея аккуратное, овальное, черты лица правильной формы, глаза почти круглые, карие, с пушистым ободком длинных с изгибом ресниц. Волосы густые, как у Брежнева, цвета вороного крыла, вечно падали на его лицо, и он так забавно вскидывал головой набок, смахивая их в сторону, что я умилялась этой его привычке. Но больше всего мне нравилась его улыбка. Она у Андрея была особенно очаровательна. Когда он открыто, по-мальчишечьи улыбался, то казался мне похожим на Юрия Гагарина. А наш знаменитый космонавт до сих пор для меня эталон настоящей мужской красоты.

Родители Андрея погибли, когда он был совсем маленьким. Вырос он в детском доме, потому совсем не знал родительской ласки.

Был у Андрея ещё брат-близнец, очень серьёзный малый, который сразу после получения всех аттестатов зрелости, включая армию, женился и стал дюже семейным человеком. Андрей же был авантюристом. Успел он за свою недолгую жизнь сходить не только в армию, пожениться и развестись, но и сделать ходку за решётку.

Характером Андрюша был покладист, неконфликтен, весел, и я даже не представляла его дерущимся и потом сидящим за решёткой. Впрочем, был Андрейка очень горд и упрям. Возможно, кто-то попытался наступить ему на горло и был за это едва не убит.

Ещё со времён интерната дружил Андрюша с сыном дяди Лёши. Потом сын пропал где-то в море, и дядя Лёша много лет его искал. Андрей и поехал в эти места, чтобы помочь в поисках, ну и чтобы стать надёжной опорой нам, старикам и женщинам. Не знаю, что бы мы делали без него? Сгинули бы в тайге.

В пути он перебирал моторы, затаскивал и вытаскивал из воды лодку, ставил сети, проверял их, снимал их, перетаскивал с кочёвки на кочёвку всякие тяжести и всюду ходил за дядей Лёшей по пятам, частично заменив ему, если можно так сказать, пропавшего сына.

Он внимательно слушал всё, что говорил старик. Учился читать по следам намерения зверей, их повадки, их историю и путь. Обходил с ним его владения, распространявшиеся далеко за пределы нарисованной карты, и сначала неумело, а со временем всё увереннее перечёркивал письмена медведя на толстых стволах деревьев, выкорябывая отметки поверх них.

– Я выше тебя, – отвечал он, отправляя послания хищнику. – Я выше тебя и сильней. Это твоя земля и моя, но я здесь главный.

Ни разу за время почти полугодового нашего путешествия медведи не нападали на нас.

Мне было девятнадцать лет. Я – маленькая, худенькая и загорелая. Непослушные бурые мои волосы, не поддающиеся никаким причёскам, всегда развевались вокруг меня пушистым ореолом и наполовину закрывали лицо. Все вокруг твердили, что я стану косой, но мне ничего не мешало. Я всё видела сквозь шторку волос. Даже то, чего другие не замечали.

Глаза карие, не большие и не маленькие. Обычные нивхские глаза. Скулы высокие. Губы пухлые. Не знаю, что ещё написать про себя. Обычная нивхская девушка, коих в нашем посёлке пруд пруди.

Из всей нашей компании я самая юная, жизнерадостная и бойкая. Наверное, поэтому дядя Лёша взял меня с собой. Если надо было что-нибудь узнать, дорогу или ещё что-то, то на переговоры отправляли меня. Во время этих переговоров я могла спокойно загнать пару-тройку литров икры или пару вёдер ягоды. Деньги никогда не бывают лишними.

История моего рождения покрыта мраком. Примерно с года меня воспитывал отчим. Мой отчим – двоюродный брат дяди Лёши Кавозга. Их отцы родные братья. Потому дядя Лёша не был мне чужим человеком, хоть я и не носила в себе кровь его семьи.

Раз, когда отчим очень уж сильно ругал меня, сгоряча я бросила, глядя прямо ему в глаза, что он мне не отец и не имеет права поднимать на меня голос. Отчим побледнел и еле сдержался, чтобы не накостылять мне, маленькой противной шмакодявке.

После этого случая он долго не разговаривал со мной. И хотя было мне стыдно за своё поведение, глупая моя гордость не позволяла попросить у него прощения. И вот на день рождения отчим подарил мне красивый полосатый шарф, связанный английской резинкой. Он вязал его сам, целый месяц. Я растрогалась до слёз и, обняв его крепко, наконец извинилась и сказала, что он мой самый родной и самый настоящий отец. Больше я в этом не сомневалась. Так же, как никогда не сомневалась в родстве с его предками.

Венере, моей сестре, двадцать три года. Она чуть справнее меня, чуть скуластее, чуть узкоглазее. Кожа её похожа на сметану, тяжёлые волосы – на выгоревшую спелую рожь. Почти всегда они туго заплетены в толстую косу, спадающую вдоль позвоночника до пояса. Очень странная смесь наполовину русской женщины и чистого нивха получилась. Взрывная. Венера и характером была такая же. За постоянные скандалы и высокие нотки в голосе друзья нарекли её Катастрофой.

История её рождения тоже покрыта тайной. Мать Венеры, так же как и мой отчим, – двоюродная сестра дяди Лёши, только она дочь сестры деда, вышедшей замуж за русского. Мать Венеры – красивая статная метиска. Она владеет островом Горелым, что стоит посреди Набильского залива.

Выросла она, как и все её братья и сёстры, в интернате. Впрочем, многие из наших родителей воспитаны им. Детей коренных народов раньше свозили со всех стойбищ в эти дома, чтобы дать образование. Там, в интернате же, она познакомилась с моим дядей по маминой линии и вскоре после окончания школы забеременела. Дядю забрали в армию, и дочь его родилась уже без него.

Молодая мать, откормив здоровую малышку грудью в первые несколько дней, оставила её в роддоме, подарив на прощание красивое имя Венера. То ли сложное финансовое положение у неё было, то ли что-то ещё, но ходили слухи, что полурусской матери не понравились узкие глаза дочери.

Весь посёлок гудел как улей. Но больше всех переживала моя пожилая бабушка, которой не отдали внучку, объяснив отказ маленькой пенсией, преклонными годами и неблагоустроенным домишком. А какое в те года могло быть жильё в колхозе? Половина жителей посёлка ютились в таких условиях. Но чего уж теперь кулаком махать.

Вернувшийся из армии дядя не нашёл нигде дочери, сколько ни отправлял запросов по городам.

Так уж получилось, что сестра моя двоюродная выросла в детском доме. Оттуда поступила в ПТУ, где выучилась на штукатура-маляра и только потом смогла найти мать. Всё детство и юность мечтала Венера о встрече с ней, но родительница так и не смогла принять её по-настоящему. Погрустив, Венера отпустила ситуацию, простила мать, выбила себе сначала комнату в общежитии, затем квартиру, а потом нашла нас. Так уж звёзды сошлись, что Венера, сама того не ведая, совершенно случайно, просто за компанию со мной, ступила на земли своей крови.

И вот я иду за своей судьбой по тоненькой ниточке памяти, вытягивая и переписывая путь на листок и снова вытягивая. Давно нет в живых стариков, а здесь, на листочке, они живые и весёлые.

Раз мне приснился сон, как дядя Лёша провёл меня в посёлок мёртвых, в нижний мир, где я встретила много друзей, ушедших туда. На вопрос, как им живётся в этих местах, они ответили, что точно так же живётся, как в среднем мире, в котором ещё живу я. Разве только солнце светит менее ярко. Разве что жизнь их, людей из нижнего мира, напрямую зависит от нас, жителей среднего мира. Сколько мы будем их помнить, столько они и будут жить.

Я помню их всех. Всех до единого. Потому пишу, а придя в церковь, ставлю свечки за упокой всех, кто ушёл туда. Они будут жить вечно, прекрасные дети Набиля.